Не открывайте глаза, профессор! (СИ) - Болейн Лея - Страница 36

Я лежу на спине, под коленями что-то округлое, подушка или валик из одеяла.

И ничего, абсолютно ничего не вижу… Я облизнула пересохшие губы. Поднесла руку — слабую и тоже неестественно тяжёлую — к лицу. Верхнюю половину лица закрывала повязка из плотной ткани, дышать предполагалось ртом. Боли не было, но это ничуть меня не успокоило.

Последней вернулась память о недавних событиях. Праздник падающих звёзд… Мортенгейн, танцующий со счастливой Агланой… Фэрлы и дуплишия… Истай…

Гарпия.

Боги тёмного горизонта!

От осознания случившегося и его последствий, от жгучей досады я чуть не завыла в голос. Матильда-Матильда! Хотела ты посмотреть на своего профессора «в последний раз»? Ну, вот и посмотрела, именно что в последний, не в бровь, а в глаз, как говорится, довольна? Ты, жалкая безродная человечка, не обладаешь регенерацией дуплишей. И если Мортенгейну потребовался целый лунный цикл на то, чтобы восстановить зрение, тебе не хватит всей жизни. Ты знаешь, что такие глубокие химические ожоги роговицы у людей не лечатся.

Я представила, как выгляжу со стороны: жуткие белёсые глаза без ресниц и бровей, сморщенная бело-розовая мёртвая кожа вокруг, уродливые рубцы… В голове снова зазвучал механический голос кого-то из преподавателей: «в области гипертрофических и келоидных рубцов часто наблюдаются нарушения пигментации — локальное потемнение или побледнение вплоть до обесцвечивания…»

Что ж.

Плакать теперь точно смысла нет, успею ещё нареветься… жизнь длинная. Стоило подумать о перспективах.

Учиться и работать целителем, как мечталось мне и маме, я, конечно, не смогу. Мортенгейн… все его слова про женитьбу, обращения «любовь моя» и прочее, разумеется, были клоунским фарсом, желанием позлить Аглану, её приёмных родителей и родную матушку. Достаточно было вспомнить ехидную интонацию, то, что и как он говорил…

Однако про запечатление и потребность во мне, точнее — в моём теле — он не врал. Вряд ли последствия очередного столкновения с гарпией снимут его во мне физиологическую потребность… да и матушку можно будет подбешивать на регулярной основе, что для профессора явно ценно. Значит, возвращаемся к первоначальному сценарию: участь запертой во флигеле у родового поместью безотказной и бесправной любовницы дуплиша. Которая — что даже удобно — никуда не денется, не увидит, если что, других любовниц и законной жены…

Стоило признать: хоть я и влюбилась в профессора по самые свои человеческие уши, но ему не верила и не доверяла. Ни на кончик когтя…

Боги тёмного горизонта!

Всё-таки прореветься нужно здесь и сейчас. Я всхлипнула, но слёз почему-то не было. Повреждены слёзно-носовые канальцы?

Дверь скрипнула, обрывая на корню мои размышления о канальцах и дуплишах, и я напряглась. Кто это, Мортенгейн? Стоило ли сразу демонстрировать, что я пришла в сознание — или потянуть время? Послушать, как он страдает и кается, признаётся в любви и уверяет, что я нужна ему — даже вот такая?

— Ты уже не спишь, я слышу твоё дыхание, девочка. Можем поговорить, пока Вартайта нет рядом. Он просидел рядом с тобой безвылазно трое суток, но целители за небольшую мзду убедили его, что раньше завтрашнего дня в сознание ты не придёшь, так что самое время отправиться в магистрат за разными необходимыми формальностями… У нас мало времени, а этот разговор — и в твоих интересах.

Узнать в этом чуть тягучем, чуть гнусавом голосе фэрла Вэргана было совсем не трудно.

Притворяться перед ним не имело смысла, собственно, лично к нему я никаких претензий не имела, так что я пошевелилась.

— Не сплю. Что вы хотите?

Может быть, он собирался добить меня — как-никак, я лишний свидетель, к тому же жертва? Или…

— Времени у нас действительно немного, Мортенгейн может вернуться в любую минуту, так что буду краток…

— Хотите предложить мне денег, чтобы я не свидетельствовала против вашей дочери?

— Больше, чем деньги. Глания мне не дочь, она моя воспитанница, — голос лафийца чуть дрогнул. — Да, она гарпия, и я не выдал её королевской власти, а вырастил, как собственное дитя и скрывал ото всех её происхождение и природу. Её мать… Была мне очень дорога, но сейчас это не важно. Девочка слишком эмоциональна и плохо себя контролирует, но долгое время мы справлялись с этим, учили её справляться, как могли. Опрометчиво решили, что всё в порядке, всё обойдётся, что она уже взрослая. Она хотела познакомиться с будущим супругом, хотела посмотреть мир. Жизнь без печати отверженности. Друзей. Свободу. Замужество. Но Мортенгейн обо всём узнал… Этот заносчивый негодяй даже от личной встречи с невестой отказался, но когда понял, что один из документов был фальшивым, стал копать… И всё выяснил.

— Лжи в мешке не утаишь, — хмыкнула я. — Ближе к делу, фэрл, не давите на жалость. Что вам от меня-то нужно?

— Ты не будешь свидетельствовать в магистрате против Глании. Тебя — такую — никто не должен увидеть. Глания сама по себе не агрессивна и не опасна, Мортенгейн специально злил её, это он во всём виноват! Ты — случайная жертва, жертва его высокомерия. Но если будет суд… ты должна исчезнуть.

Я засмеялась, а потом закашлялась.

— Как вы себе это представляете? Вы меня похитите? Убьёте и закопаете? А с разговорами тогда зачем явились? Стукнули бы по темечку…

— И нажил бы непримиримого врага в лице Мортенгейна? — совершенно серьёзно отозвался лафиец. — Нет уж. Для него сбежать отсюда ты должна сама, без моего участия. Я предлагаю тебе сделку на выгодных для тебя условиях. Ты поселишься в лафийской общине, там тебя не найдут. Даже Мортенгейн не сможет отыскать тебя.

— А мне-то это зачем? — искренне удивилась я. — Мне зачем жить в вашем великолепной общине, откуда вы даже Истая, наполовину лафийца, вышвырнули?! В каком статусе там буду я, девочки для битья? Тем более, мне не хочется сбегать от Мортенгейна…

— Мне показалось, ты свободолюбива. Дуплиш не даст тебе свободы. И никаких прав — не даст. Подумай о судьбе твоих незаконорожденных детей… А мы сделаем так, что ты безболезненно и быстро избавишься от плода, если он есть.

— Зачем свобода мне… теперь? — горько спросила я. Приложила усилие и села, очевидно, на лекарской кушетке. — На что я гожусь? Лучше остаться с Вартайтом, пусть даже на его условиях, одна я всё равно не протяну. Скажите спасибо своей безопасной и милой во всех отношениях приёмной дочери. Да, профессор провоцировал её, но она не сдержалась. Она! Знаете, что? Я пойду с Вартайтом в этот ваш магистрат и дам показания. Я дружила с Агланой, мы жили с ней в одной комнате, я знаю, какой она может быть, когда спокойна… но это не искупает её вины. Она опасна, фэрл. Кто знает, что и когда спровоцирует её в следующий раз.

— Её намеренно, преступно вывели из себя!

— Этот разговор — бессмысленная трата времени, фэрл. Если вам больше нечего сказать…

— Мы тебя вылечим.

Наступившая после его слов пауза затянулась.

— Мы тебя вылечим, — повторил лафиец. — Из-за яда гарпии у тебя серьёзно пострадало лицо… глаза. Человеческие снадобья тут бессильны. И даже Мортенгейн со всеми его связями и дуплишевым старанием не добудет в нужные сроки тех зелий, что хранятся у нас, лафийцев. Мы вылечим тебя полностью. Ты вернёшь зрение и свою хорошенькую мордашку, получишь свободу, не сразу, но получишь. Я мог бы просто отравить тебя, так, что никто бы ничего доказать не смог… но мы не убийцы. Я не испытываю к тебе ненависти, несчастная человеческая девочка. И хотя многие наши лекарства запрещены в Виснее, запрещены для людей… мы можем вылечить тебя.

— Вы меня обманете, — сказала я, просто для того, чтобы что-то сказать. — Я вам не верю.

— А кому тебе верить? Мортенгейну? Ты действительно поверила всему тому бреду, что он нёс, про женитьбу? Он так жестоко поступил с Гланией. Да, она гарпия! Но он не дал ей ни единого шанса… он мог бы поговорить с ней, объяснить ей хоть что-то! А он просто не пришёл в Магистрат, просто молчал и игнорировал её, нас всех! Представь себя на месте моей дочери… Она была обижена. Расстроена. Она знала, что таких, как она убивают — просто так, не дожидаясь противоправных действий. Каково с этим жить, человеческая девочка?