Я – спящая дверь - Сигурдссон Сьон - Страница 18

Эта длиннющая речь была ответом Йозефа Лёве на первые четыре вопроса анкеты:

а) Имя:

____________________

б) Дата рождения:

____________________

в) Место рождения:

____________________

г) Родители (происхождение, образование, род занятий):

____________________

____________________

Алета слушала терпеливо и даже подбадривала его, и он всё больше оживлялся по мере того, как история приближалась к настоящему времени, но теперь, когда нужно было ответить на оставшиеся одиннадцать вопросов, исключительно важных, и рассказать о самом себе, весь его запал иссяк. Он стал быстрее уставать, и казалось, будто его болезнь усилила свою хватку.

Потянувшись через столик, Алета левой рукой забирает у него чашку, а правой вытирает подтеки на его подбородке. Затем слизывает капельки кофе с покрытых синим лаком ногтей:

– Может, закончим на сегодня?

От трясет головой:

– Нет, продолжим, но я бы хотел, чтобы ты не облизывала свои пальцы.

Округлив губы, она засовывает указательный палец себе в рот. Йозеф отводит глаза:

– По крайней мере в моем присутствии…

Алета с громким чпоком выдергивает палец изо рта:

– Я проверила твое имя в «Книге исландцев»…

Она бросает на Йозефа вызывающий взгляд:

– Да, проверила! У меня есть исландский номер соцстрахования, и он дает мне на это право, как и всем остальным! Более того, благодаря этой работе, у меня есть расширенный доступ к базе данных…

Йозеф встряхивает головой:

– Ну и что? Мне нечего скрывать!

– Там сказано, что твоя мать родилась в Рейкьявике в марте тысяча девятьсот двадцать седьмого года, а умерла в декабре тысяча девятьсот шестьдесят второго…

Алета замолкает, какое-то время колеблется в нерешительности, затем продолжает:

– Ее звали Брúнхильдур Хéльгадоттир.

Йозеф бледнеет.

Когда, шестнадцатого числа декабря месяца тысяча девятьсот шестьдесят второго года, Бринхильдур Хельгадоттир замерзала недалеко от психиатрической больницы «Клéппур», ее последней мыслью было:

– Я не собираюсь окочуриться в этой грязище у дурдома.

За пять часов до этого Бринхильдур очнулась в доме на западной окраине Рейкьявика, в подвальной кладовке без окон. Она лежала на боку на покрытом чехлом соломенном матрасе, пристроенном на нескольких ящиках из-под пива и втиснутом в самый холодный угол крошечного пространства. Левая сторона ее лица была плотно приклеена к матрасу тем, что вытекало у нее изо рта и носа, пока она находилась в отключке.

Бринхильдур провела языком по опухшим губам. Там, где угол рта соприкасался с нейлоном чехла, образовался большой вязкий сгусток, одновременно горький и сладкий на вкус. По всей внутренней стороне щеки тянулась глубокая рана. Кончиком языка у нее получилось покачать два верхних коренных зуба. Похоже, кто-то крепко приложился кулаком к ее скуле.

Замедленным движением она отняла лицо от матраса, прислушиваясь к потрескиванию, когда ее подсохшие выделения отрывались от синтетической ткани. Сверху доносился топот, танцевальная музыка, грохот бьющейся посуды и визгливый хохот.

Бринхильдур приподнялась на локте, спустила ноги с матраса и скованно села. Судя по тому, как ныло во всем ее теле, у нее случилась нешуточная потасовка с тем, кто нокаутировал ее то ли вчера днем, то ли предыдущей ночью. Она ничего не помнила. В голове мерными ударами пульсировала боль, которая усиливалась при наклоне в сторону и тянулась изнутри черепа к корням волос.

Зафиксировав взгляд прямо перед собой и стараясь не двигать головой, Бринхильдур соскребла с лица запекшуюся кровь и рвоту, после чего вытерла руку об ободранный кусок байкового одеяла в синюю клетку, который укрывал ее от паха до колен. Одеяльце, по всей видимости, являлось свидетельством запоздалого раскаяния, оно было ни достаточно большим, ни достаточно толстым, чтобы согреть взрослого человека, а Бринхильдур, за исключением спущенного на талию бюстгальтера, была совершенно голой.

Дверь кладовки была приоткрыта. Из нее виднелась прачечная комната, а за ней – освещенный коридор. Света оттуда хватало, чтобы разглядеть валявшуюся на сером каменном полу, рядом с ее импровизированной постелью, бутыль из-под красного вина и одинокий, подбитый мехом короткий женский сапог нестандартно большого размера. Это был ее сапог.

Подтянув вверх бюстгальтер, она пошарила по матрасу в поисках платья, нижнего белья и чулок, но ничего не нашла. И хотя ее глаза уже привыкли к полумраку, никакой одежды там видно не было. Там вообще ничего не было, кроме нее самой, обрывка одеяла, пустой бутыли и сапога, если не считать чего-то похожего на человеческие фекалии в луже мочи у двери. Она надеялась, что это не ее работа.

Бринхильдур, насколько получилось, обернула себя одеяльцем и встала. Сильное головокружение качнуло ее вперед, и она упала на колени. Придя в себя, оперлась рукой о стену и начала подниматься – сверхосторожно, с короткой паузой для того, чтобы двумя пальцами подхватить сапог и затем уже вместе с ним оторваться от пола кладовки.

Пошатываясь, она проковыляла в прачечную и остановилась у большой раковины, на дне которой в сероватом рассоле плавало несколько кусков рыбы. Открыв кран, как смогла, вымыла лицо и руки, прополоскала рот, выплюнула красное на рыбу, а потом долго глотала ледяную воду, пока ее не затошнило, хотя жажду это не утолило.

На протянутой поперек комнаты веревке висело сухое выстиранное белье: женские трусы, пара мужских брюк, одна рубашка в полоску и несколько белых, хлопчатобумажных, капроновые носки, платье без рукавов, кальсоны, штанишки с нагрудником на мальчика и юбка на девочку-подростка.

Бринхильдур собрала то, что подходило ей по размеру. Ее не заботило, что это мужская одежда, остальное было ей мало. Натянув на себя рубашку, брюки и носки, она также прихватила висевшую на крючке кофту.

За прачечной, в коридорчике, валялся второй сапог, и Бринхильдур с надеждой подумала, что ее пальто всё еще может висеть на вешалке в прихожей. Обувшись, она начала подниматься по лестнице, очень медленно, страдая от пронзающей при каждом шаге боли. К пульсации в голове прибавилось ощущение открытой раны между ног, а всякий раз, когда ее тело наклонялось во время подъема, ей казалось, будто под правой лопаткой торчал кинжал. Как выяснилось в ходе вскрытия четыре дня спустя, у нее были сломаны два ребра.

Шум пирушки становился всё громче по мере приближения к деревянной темной двери наверху лестницы, где отраженным светом поблескивала медная ручка.

Первое, что увидела Бринхильдур, открыв подвальную дверь, была спина мужчины. Он стоял в прихожей, у зеркала, поправляя на шее бабочку горчично-желтого цвета. В том же зеркале она увидела и собственное отражение – как появилась в дверях, как сделала последний шаг из холодного полумрака в теплый, ярко освещенный коридор, увидела, что мужчина тоже ее заметил.

Он отпустил свою бабочку и повернулся к Бринхильдур. Ему потребовалось некоторое время, чтобы понять, что вошедший – высокая рыжеволосая женщина в мужской одежде. Сообразив, наконец, кто перед ним, он широко улыбнулся и поспешил сунуть руки в карманы. На мгновение в его улыбке мелькнула гримаса боли, когда кисть правой руки въезжала в тесный карман брюк, а незадолго до этого Бринхильдур заметила на ней припухшие окровавленные костяшки. Это был человек, который вырубил ее там, в подвале.

Она отшатнулась, будто он снова нанес ей удар. Его улыбка растянулась еще шире:

– Ты уже проснулась?

Он шагнул ей навстречу:

– А я как раз собирался к тебе заглянуть…

Бринхильдур почувствовала, как у нее свело желудок, кислотный страх поднялся по пищеводу, растекся по груди, и на мгновение ей показалось, что затхлый подвальный сквозняк хочет засосать ее обратно, затянуть назад, вниз по ступеням, вырвать из сапог, раздеть в прачечной, затащить в кладовку, бросить на холодный нейлон матраса, вымазать ее волосы, лицо и тело кровью, рвотой и спермой, выключить ее сознание…