"Фантастика 2025-5". Компиляция. Книги 1-22 (СИ) - Ясинский Анджей - Страница 1221

Госпожа Первая, Золотая Маска, озиралась с надеждой и тревогой, и из глаз её всё текли слёзы. Симен шагал мрачно, уставившись под ноги, и его сестра шла рядом. Эти двое не обменивались взглядами и ничего не говорили друг другу.

Гундольф сперва тоже оглядывался. Встревожился, не заметив Кори, но прислушался к разговорам и понял, что ей удалось бежать. Как это вышло и помог ли кто, неясно, но калеки теперь ополчились на неё ещё сильнее. С площадью они решили не тянуть и выдвинулись сразу же, как заметили, что Кори исчезла.

— Давайте поговорим, — сделал попытку Рафаэль, когда тот, с рупором, ненадолго утих. — Скажите, чего вы хотите добиться? Озлобить горожан, чтобы на вас напали и перебили?

— Перебили? Ну нет, — ответили ему. — Сами кого хочешь перебьём! Правильно Леона говорила, слабый ты и трусливый, и нечего тебя слушать!

— Нечего слушать? — рассердился Рафаэль. — Хотите сказать, вы плохо жили? Страдали от голода? Воды не хватало? Может, я трудом вас морил?

— Так-то оно так… — сказал неуверенно кто-то позади. — Вроде и ничего…

Его заглушил стук и крик:

— Эй, городские! Живо дуйте на площадь!

Тот, кто шёл с тазом, принялся колотить им по стене дома. В окне второго этажа что-то мелькнуло, занавеска или человек, и тут же пропало.

— По-твоему, мы только о том думали, как брюхо набить, а больше ни о чём душа не болела? — обратился к Рафаэлю косматый верзила. — Да ты нас вовек не поймёшь, ты другой. Ты как они!

— Этот город выбросил нас на Свалку! — пропела Леона. — Отнял всё!

— Не город, а правители, — поправил её Рафаэль.

— Нет, город, город! Правителей один, два, три, а людей во-от сколько! Нас выбрасывали — люди молчали. Нам было плохо — люди молчали. Значит, они тоже хотели нам зла!

— Это верно, — согласился калека со стальной рукой. — Те, что друзьями звались, любимыми, куда они все девались, когда с нами случалась беда? Предатели они, все до единого, и добра не заслужили! А о правителях и говорить нечего.

И он поглядел на госпожу Золотую Маску, ощерив зубы.

— Тедерик, — пробормотала она, сжимаясь и выставляя перед собой связанные руки. — Может быть, я чего-то не понимала прежде. Я уверена, если мы поговорим…

— Да уж поговорим, — прорычал калека. — Только говорить будем как равные, иначе не верю, что ты поймёшь.

Люди, привлечённые шумом, собирались потихоньку. Шли позади, держась поодаль, встревоженные, но было их очень мало, не больше пары десятков.

— Вы долго не протянете без капель, — сделал ещё попытку Рафаэль. — А я вам их не дам, если не образумитесь.

— Дашь, если хочешь жить, — с улыбкой ответила ему крылатая. — Мы не тронем тебя сегодня, только покажем, что бывает, когда нас не слушаются. И ты всё для нас сделаешь, всё-всё, правда?

— Поглядим, — мрачно прозвучал ответ. — Если устроите такое, что мне не понравится, капель вам не видать.

Старик, что шёл за его спиной, звякая ногами о брусчатку, хрипло произнёс:

— Нашёл с кем спорить и чем грозить. Ты о нас ничего не понимаешь, сопляк! Не знаешь, что все мы давно мертвы — с того самого дня, как жизнь нас искалечила. Она, жизнь, тогда и кончилась, и терять нам больше нечего. Это ты можешь ещё трястись, а в нас страха не осталось.

Помолчав недолго, он завершил:

— А с тобой не поладим, потому что ты на старого мастера не похож. Он был с нами, а ты в стороне всегда. Добро делал и собою любовался. И за нас всегда сам решал, а рады ли, не спрашивал.

— Да как же в стороне, если мы столько лет вместе? — захлебнулся негодованием Рафаэль. — Как же в стороне, если вы — моя семья? Думаете, я уйти не мог? Такому, как я, везде рады…

— Во-от, вот оно и есть. Такой, как ты, и такие, как мы. Разные мы слишком, и это ты сказал, не я.

— Нечего мои слова с ног на голову…

Его толкнули в спину, и речь оборвалась.

— Молча иди! Говорить после будешь, как слово дадут.

Подошли уже к площади. Гундольф с радостью увидел, что там собралось порядочно людей — не столько, конечно, как в Зелёный день, но и не меньше, чем калек. Только радость поутихла, когда пригляделся: многие жались у стен и пришли с пустыми руками, видно, не готовые драться, а у помоста толпились и вовсе какие-то задрипанные оборванцы, грязные и исхудавшие, что едва на ногах держались.

— А ну, разойдись! — скомандовали им. — Пропустите нас!

— Никуда не пойдём! — заупрямились те, но расступились, правда, и открыли проход. — Мы тоже высказаться хотим!

Тут люди начали узнавать друг друга.

— Гляди, Берти, это ж однорукий, мы у дробилки стояли вместе! Ну, видишь?

— Пошёл ты с шутками своими, Джеб, — огрызнулся его белоглазый товарищ.

— Эй, уродцы, кто вас починил-то? — весело спросили из толпы. — Так что за дела творятся, а?

— Слушайте сюда! — прогремели в рупор. — Подтягивайтесь, занимайте лучшие места! Ну, чего жмётесь, смелее, смелее!

Калеки столпились у помоста. Кто-то поднялся вместе с пленниками, другие окружили это место плотной стеной. Оборванцев потеснили, но они всё равно лезли вперёд. Начали подходить и горожане.

— Ребята, в стороны! — командовали на помосте. — В стороны! Нужно, чтоб как следует видно было!

Пленников вытолкали вперёд и, наконец, перестали тянуть и дёргать. Гундольф осторожно, не спеша повернулся, встал так, чтобы Рафаэль его прикрывал, и сунул пальцы в карман.

— Мне, дай я скажу! — выкрикнул кто-то слева, там завозились, а дальше раздалось уже в рупор:

— Слушайте, вы, трусы жалкие! Братья и сёстры, матери и отцы! Дочери, сыновья! Да, когда-то мы близки были, только вы отреклись от нас. Любимые, что клялись в нужде и тяготах рядом оставаться, что ж вы глаза отвели, когда с нами стряслась беда?

Толпа заволновалась.

— Верно говоришь! — крикнул седой оборванец из первых рядов, воздевая руки с узловатыми, как древесные корни, пальцами. — Я руками-то этими сына кормил, а как болен стал, он за меня не поручился! Ульрих, сынок, ты здесь? Что, слышишь ты меня?

— Сдохните, уроды проклятые! — донеслось со стороны. — Зря вам жизнь хранили, такие не ценят доброты!

Кричали, видно, от домов, окружающих площадь. Может, даже с балкона, кое-кто наблюдал и оттуда. Гундольф хоть и делал вид, что глядит вперёд, но думал лишь об осколке.

Сперва тот никак не поворачивался в пальцах. Пленник изрезался, едва не упустил стекляшку, но наконец ухватил как надо и медленно принялся пилить тряпичный пояс, обхвативший запястья. Жаль, не поглядеть, как идёт дело.

— Добротой это называешь? — разъярился калека на помосте. — А ну, подойди сюда! Погляди нам в глаза и повтори, если смелости хватит!

— Во-во, — поддержали его оборванцы. — А дайте мы скажем, как на Свалке жилось, а эти пусть послушают!

Они волновались, тянули чёрные руки. Пояс всё не поддавался.

— Моя очередь! — воскликнула Леона, и рупор дали ей.

Крылатая встала на краю помоста, оглядела толпу ликующе, улыбаясь широко.

— Слушайте, слушайте! — разнёсся звонкий голос над площадью. — Всё переменилось, город в наших руках! Вы задолжали нам, и теперь расплатитесь!

— Умолкни!

— Как бы не так!

— У-у-у! — заревели зрители.

Раздольцы пошли вперёд, на помост. Калеки выступили им навстречу, там и сям сцепились люди. Кто-то упал и вмиг исчез под ногами толпы. Людская волна плеснула, Рафаэль отшатнулся, толкнул Гундольфа, и осколок выпал. А пояс держал ещё крепко.

— Кори! — закричала Леона. — Я знаю, ты здесь! Ты с нами? Ещё не поздно!

Она умолкла, огляделась. Но если Кори и была в этой толпе, то не спешила дать о себе знать.

— Предательница! — закричала крылатая и топнула ногой. — Жалкая, жалкая предательница! Я не прощу тебя, не прощу!

Калека, что говорил прежде, забрал у неё рупор.

— Слушай, город! — объявил он. — Мы теперь власть! Господин Третий помер, госпожа в наших руках… Тед, выводи её вперёд! Гляди, народ, вот она, ваша госпожа! А ну, перестаньте на нас кидаться, или прирежем её на ваших глазах!