"Фантастика 2025-7". Компиляция. Книги 1-25 (СИ) - Карпущенко Сергей Васильевич - Страница 1515

Он сказал это тоном крайне пренебрежительным, издевательски искажая окончания слов, манерно грассируя, и Красовская поняла, что этот мужчина не шутит, не стремится подразнить её самолюбие — он действительно считает её, всеми желанную, обожаемую, грязной тварью, которая не имеет права даже предлагать ему себя.

— Ах так, я вам не пара! — тихо-тихо, одним лишь горлом выдохнула кипевшая от гнева Красовская. — Но да и вы уже не царь, милостивый государь. А впрочем, нет, царь, но царь, находящийся сейчас в моей власти. Царь без власти, царь, с которым я могу сделать все, что мне угодно! Даже убить вас могу! Нет, просто выпороть, унизить, как унизили вы меня, Царицу! Знаю, что вы Гоголя любите. Ну так помните, как в "Мертвых душах" Ноздрев Чичикова пороть собрался? У Ноздрева-то не получилось, а у меня непременно получится! — И Варенька, вся пылающая ненавистью к мужчине, отвергнувшему её, прокричала громко и пронзительно: — Андрюха! Мишка! Скорее ко мне!

Не прошло и пяти секунд, как дверь распахнулась, и в гостиную вломились два здоровенных мужика, то ли лакея, то ли привратника. Одного из них, медвежеватого, плечистого, Николай уже видел, когда входил в квартиру.

— Хватайте его и вяжите! Видите, что он сделал со мной! Снасильничать хотел, подлец! Что стоите-то?

И слуги, готовые встать горой за честь и интересы хозяйки, бросились к Николаю, один из них размахивал кистенем на сыромятном ремешке. Каждая секунда теперь была дорога, и, быстро сунув руку в карман, Николай выхватил браунинг, мгновенно передернул затвор и, когда между ним и передним верзилой-лакеем оставалось не больше двух шагов, вскинул руку и выстрелил прямо в середину его широченной груди. Коротко и печально вскрикнув, громила ничком упал в мягкий ковер и замер, но второй своей железной гирей ударил Николая по руке, державшей пистолет, и тут же схватил его за шею так, что в ней захрустело.

Лежа на ковре и силясь сбросить с себя тяжелую тушу холопа, Николай кричал, ругался, но скоро рот его был заткнут салфеткой, а руки связаны портьерным шнуром, ноги — тоже. Избитый, униженный, не сумевший достичь цели, он сидел на кресле, куда был посажен тяжело дышащим Андрюхой, а Красовская, так и не надевшая платье, стояла перед Николаем, скрестив на груди руки, и победно улыбалась.

— Ах, да вы какой отчаянный, Николай Александрович! В вашем-то положении, когда мне стоит лишь набрать телефон Чрезвычайной комиссии и вас вместе с сыном отправят снова в Екатеринбург, только теперь постараются не допустить прошлогодней оплошности. Но нет, не бойтесь, я этого делать не буду. Я русская женщина, и мы, русские женщины, очень не любим, когда нас отвергают, — этого мы никогда не прощаем. Явас просто физически уничтожу. Смотрите, вон пылает камин, а рядом — кочерга. Она станет ярко-красной минут через семь, а потом я буду смотреть на то, как корчится ваше тело, как вылезают из орбит ваши глаза. Представьте себе, эта картина мне доставит огромное наслаждение, куда больше того, которое бы смогли дать мне вы, бывший повелитель России, в постели.

И Красовская, быстро ступая по мягкому ковру своими легкими, обтянутыми фильдекосом ножками, на самом деле подошла к камину и сунула загнутый конец кочерги в бурлящий поток пламени.

Но ещё тогда, когда Николай шел от черной лестницы по коридору в сторону гостиной, где нашел Царицу Варю, он длинно откашлялся, готовясь к своей гневной речи. И кто же станет отрицать, что как не бывает в жизни двух одинаковых голосов, так и кашель у каждого человека свой, особенный, неповторимый, а комната, в которой взаперти находился плененный Алеша, располагалась в том же коридоре, рядом с гостиной, где играла хозяйка. Он, сидевший на диване, служившем ему и постелью, погруженный в невеселые раздумья, услыхал хорошо знакомый отцовский кашель, услышал его неповторимые шаги — уверенные, но частые, — быстро вскочил с дивана, подбежал к дверям, прижался ухом, хотел было позвать отца, но тут услышал, как стукнула соседняя дверь, и мальчик понял, что его отец зашел к Царице Варе. Он подошел к стене, которая, он знал, разделяла его комнату и гостиную, стал жадно слушать, выбирая место, где слышно лучше, но ничего из речи говоривших понять не мог, хотя слышал, что там — отец, что говорит он гневно, возмущенно, а Красовская — напротив, по-женски мягко, с лестью и притворной лаской. Потом голоса пропали, и снова заговорил отец, вдруг раздался женский крик, какой-то шум в коридоре — по нему бежали, громыхая, — и вот треснул выстрел, шум в гостиной и долгий, страшный отцовский крик. Больше мальчик терпеть не мог. Он знал, что там, за стенкой, мучают его папу, возможно, собираются его убить, и Алеша подошел к окну и дернул вниз шпингалет, державший раму.

Квартира располагалась на пятом этаже, и Алеша часто смотрел из своего окна на город: видел четырехугольник Андреевского рынка, распластанного где-то внизу, у самой земли, видел Академию художеств, Кунсткамеру, Ростральные колонны, видел даже Зимний дворец, где ему так нравилось жить, потому что там было куда теплее, чем в Александровском дворце. А ещё из своего окна он видел водосточную трубу, которая крепилась совсем рядом, всего в метре слева от подоконника. Порой Алеша думал, что можно было бы спуститься вниз по трубе, только бы хватило смелости шагнуть с подоконника влево и тут же ухватиться за эту трубу. Он видел еще, что жесть трубы довольно новая, а поэтому бояться того, что труба не выдержит, оборвется, не стоило.

И вот теперь желание спасти отца, желание стать сильнее тех злых людей, не стоящих и пальца его папы, забурлило в Алеше, в котором сила, точно спящий, свернувшийся кольцами удав, долго покоилась на дне его души-колодца точь-в-точь, как у Николая, а потом вдруг пробудилась и стала пробиваться наружу.

Держась за коробку рамы, повернувшись спиной к бездне, Алеша протянул вперед правую руку, подался в сторону трубы всем телом и, оттолкнувшись ногой от подоконника, ухватился руками и ногами за водосточную трубу. Потом, чуть-чуть переведя дух, стал спускаться вниз, нащупывая ногами стальные штыри, вмурованные в стену и державшие трубу. Его глаза были открыты, и мальчик видел красные, зеленые, коричневые крыши домов Васильевского острова, ещё не утонувшие во мраке позднего вечера, и ему казалось, что он летит над городом, который мог бы стать столицей его государства, но теперь новое чувство переполняло его — не чувство радости от ощущения власти, а осознание себя бесстрашным и сильным.

Он благополучно спрыгнул на тротуар, бросился к Большому проспекту, и тут, к его великой радости, увидел патруль краснофлотцев…

…Когда на стук патрульных, требовательный и напористый, никто не открыл дверь, бравые балтийцы просто вышибли её. Вбежав вместе с Алешей в гостиную, на которую указал им мальчик, они увидели красивую полуодетую женщину, державшую в руках кочергу, а в кресле — связанного человека с кляпом во рту. Другой мужчина лежал ничком на полу, не подавая признаков жизни.

— Чем это вы, дамочка, здесь занимаетесь? — строго спросил старший патрульный, обвешанный гранатами боцман. — Видно, нехорошим баловством балуете… эт-то очевидно. Оденьтесь, с нами прогуляться нужно…

— А пошел ты, хам! — со слезами на глазах, швырнув кочергу в камин, прокричала Красовская, и Николай, которого в это время развязывал Алеша, не знал, сердилась ли она потому, что он не дал ей стать истинной царицей, или потому, что нанесенное женщине оскорбление так и осталось несмытым.

____

— …Так вы сами посудите, товарищ Бокий, имел ли я право не обратить внимание на эти вот факты? — говорил Николай, сидя в кабинете у начальника Петроградской Чрезвычайки и раскладывая перед ним какие-то бумажные листы. — Гражданка Красовская, левая эсерка, сумевшая сберечь два миллиона старых денег из экспроприированного банка, проститутка в прошлом, занимается сейчас, когда страна воюет с контрреволюцией, притоносодержанием. Работницы фабрик, заводов, крестьянки, приезжающие в Петроград, становятся жертвами этой ненасытной твари, я не боюсь такого грубого слова. Она же, едва узнав, что у меня имеются против неё обличительные документы, похитила сына моего, Алешу, чтобы растлить его, а когда я попытался спасти мальчика, едва не убила меня.