"Фантастика 2025-7". Компиляция. Книги 1-25 (СИ) - Карпущенко Сергей Васильевич - Страница 1347

Пылкий Пипер откровенно усмехнулся:

— Унижение русского чувства, когда множится армия, когда льются пушки, когда разоряется наша Ливония?

— Да не в войске и в победах дело, господа! — с горячностью ударил Петр рукою по столу. — Недавно скончался последний патриарх России, Адриан — общий пастырь русских, их духовный наставитель. Так что же, Петр поспешил найти ему замену? Нет, он только до времени неопределенного, объясняя задержку с его избранием тем, что-де персоны подходящей не находит, отложил его избрание.

— Эка невидаль! — бросил кто-то из генералов.

— Это не все, — упрямо продолжал Петр. — Ваш Шенберг поспешил с утверждением Монастырского приказа, чтобы казну монастырей отправить на пользу воинов отставных. При монастырях устроил богадельни — это ли предназначение монастырей, огражденных от мира стеной? К развитию ли нравственного чувства в обителях приведет общее житие солдат, часто закоренелых во зле, и монахов? А далее смотрите — царь дал указание монахиням заниматься рукоделием, но их ли это дело? Даже монахам запретил он иметь в кельях своих бумагу, а разве не монастыри русские издавна являлись светочами образования, собирания знаний и работы мысли богодухновенной? Какую же видите вы замену курса, предложенного советниками короля спервоначалу? Напротив, майор Шенберг очень уж стремится сделать все так, как рекомендовали ему! Но пока мне кажется, что он перегибает палку и стремится мерами своими вызвать народный бунт, а что страшнее бунта русского? Лишитесь скоро вы своего агента, коль будет он таким манером усердствовать в своем правлении. Вот если бы вначале военной силой победить Россию, то после можно б было и приняться за переустройство нравственное этого народа.

Петр говорил так, потому что искренне верил во вредоносность всех европейских, не нужных русским начинаний, но не пользоваться силой Карла сейчас не мог — сам он был бессильным, лишенным трона и армии монархом.

Карл же, внимательно выслушав речь Тейтлебена, совсем по-мальчишески, нет, скорей, по-королевски так ударил кулаком по изрезанному шпажкой арбузу, что он разлетелся на мелкие куски, которые прилипли к плечам и парикам советников, и им терпеливо, со снисходительными улыбками приходилось снимать корки, семечки и мякоть с париков и мундиров. Петр, на которого тоже угодили частички арбуза, заскрежетал зубами. Он мог бы расколоть головенку спесивого Карла одним ударом кулака, как тот самый арбуз, мог разделаться с ним при помощи его же шпажки, что служила для прокалывания плода, но ему ещё нужен был этот хвастливый, вздорный мальчишка, который вскочил из-за стола возбужденный, как уязвленная неуместной колкостью девица, и с пунцовым лицом, весь перепачканный арбузным соком, заорал:

— Да, все, что вы говорили здесь, Тейтлебен, правда, правда! Шенберг никем не подменен да и не может быть подменен! Он истинный патриот, служитель своего короля! Нужно только покончить с этим глупым франтом Августом, а уж потом — сразу на Россию, на Москву! Все, что готовит нам Шенберг — все нам на пользу, ведь он умница, ловкач, и уж конечно, после нарвского провала не стал бы изображать кретина, которому безразлична судьба страны. Понятно, он делает вид, что не покладая рук трудится над созданием армии, отличной армии! Но это будет наша армия, шведская, и флот, который он построит, — я в это верю непременно, — тоже будет только наш! Господа! Вы являетесь свидетелями уникального случая в истории человечества: государь трудится во благо страны, которой обязан своим происхожденьем! Не сомневайтесь, Шенберг нас не предаст — этого не может быть никогда! Шведы не предают шведов!

Карл, смахнув со своего красивого, взволнованного лица черные арбузные косточки и начавшую засыхать мякоть, устало опустился в кресло. Утомленно сказал:

— Майор Шенберг не отменен, он действует, и пусть десница Господня укрепит его мужество и руку, в которую вложили мы свой шведский меч!

На том совещание и закончено было. Все поверили королю, ибо не поверить его убежденности и страстности было невозможно. Потом, наедине, Карл с улыбкой пожал Тейтлебену руку, и Петр, смущенный в душе, даже и не знал, как отнестись к этому жесту. Напротив, ему было бы выгодней убедить Карла в том, что Шенберг — изменник, и тогда майору не избежать бы было яда или кинжала. Но он так искренне ненавидел самозванца за его нелепые преобразования, что не сдержался и высказал королю то, что думал на самом деле.

Карл ещё раз взглянул на странно знакомое лицо «верного» ему Тейтлебена, и какая-то смутная тревога ненадолго закралась в его сердце.

15

А НЕ НУЖОН ТЫ НАМ, ПЕТР АЛЕКСЕИЧ!

Лже-Петр не ходил, а летал по плитам палаты Кремлевской. Редко видели его таким взволнованным и возбужденным. Такая дикая энергия исходила от него, что бояр словно обжигало жаром от раскаленной печи. Но многие в сердцах своих имели убеждение, что эта беготня и суетня имеет источником своим не личную волю государя, в котором почти все угадывали самозванца, а те большие и нужные стране дела, заверченные не этим долгоростым человеком, а великой цепью обстоятельств да причин, что в течение столетий, точно прихотливое кружево, сплетались друг с другом, соединялись отдельными звеньями человеческих поступков, надобностей, природных русских дел, замешанных к тому же на давно сложившихся порядках, правилах, укладах.

Лже-Петр, точно заведенный, страшный в великой радости своей, бегал по палате и размахивал листком каким-то. Вот остановился, снова уперся глазами в лист бумажный, лицо горит, так и трясется:

— От Бориса-то Петровича новое известие пришло! Сей славный наш Аннибал новую победу над Шлиппенбахом одержал в Лифляндии — на сей раз под Гуммельсгофом! Пишет, что одних побитых шведов пять с половиной тысяч, да ещё в лесных болотах потонуло их немало. Наши же всего-то четыре сотни потеряли! Ну, Борис Петрович, угодил! Пушки-то шведские все нам достались. Таперя могу отправиться в Архангельск. Слышно, шведы там что-то снова затевают. Заодно пару кораблей заложить сумею — сильно стосковался я по кораблям!

Бояре молчали. Конечно, победа Андреевского кавалера всем приятна показалась, только те, кто в самозванце признавал лишь шведа, недоумевали по поводу радости его. Многие же так рассуждали: «Ну, а нам-то какое дело? Что швед, что немец, что поляк — лишь бы дело вершилось наше. Он-то думает, что мы его холопы, а на деле же выходит все наоборот… Швед нам служит».

Лже-Петр же бушевал:

— Нет, не холопы вы мне, а друзья в огромном нашем деле, товарищи. Или забыли, что в обращении ко мне слово позорное «холоп» я запретил и велел всем именоваться, что гораздо благозвучнее, рабами? Имена ж сокращенные, вроде Ивашки или Петрушки, отменил тож. Али не слыхали?

— Да слыхали, государь, слыхали… — только уж очень печальный возглас послышался из дальнего угла палаты.

— За поединки смертную казнь положил! — возвысил голос Лже-Петр, как бы спеша убедить подданных в полезности своих деяний. — За одно лишь обнажение шпаги — смерть…

— А мы и раньше-то не больно шпажками баловали, — послышалось со стороны.

— Таперь же и вовсе того не будет! — прорычал Лже-Петр. — Мне дворяне да бояре на службе нужны.

Вдруг все из того же угла послышался тихий вопрос:

— Ладно то, что ты учинил, да вот какой мысли ради, государь, ты насмешки над старыми русскими обычаями содеял? Шутовскую свадьбу устроил, царское платно на князя Ромодановского водрузил, Никитку же Зотова — в патриарха преобразил. Великий грех сие и всем нам, тебе ж особливое, посрамление.

Лже-Петр, дергаясь щекой, бросился туда, откуда несся тихий голос: пожилой уж князь Лука Федорович Долгорукий, судья Казенного приказа, говорил тихо, но твердо, и глядел Лже-Петру прямо в глаза.

Царь затрясся, наклонив голову и будто не зная, что сказать, с минуту смотрел на молчащего Луку Федоровича.

— А затем я над обычаями вашими смеялся, что новую лажу я Россию! Царь я здесь, и без моей персоны вам не обойтись.