"Фантастика 2024-176". Компиляция. Книги 1-26 (СИ) - Листратов Валерий - Страница 811

Ладонь Тихомира легла ей на плечо, и его голос произнес уверенно и успокаивающе:

— Главное, что он жив. Что остался глаз. И ему уже не больно, Светозар исцелил все раны. Как мог исцелил, но никто из нас не смог бы сделать и этого.

Она все мычала и не могла остановиться. Он был такой крошечный, такой беззащитный, такой ранимый — ее мальчик. И вот теперь — это. Потому что не уследила. Она не уследила. И другие не уследили. Доверили Климу…

Клим.

— Когда он проснется? — с трудом спросила Несмеяна.

— Когда я решу, — ответил Тихомир.

— Не буди, пока не вернусь, — попросила она.

Тихомир кивнул.

Несмеяна поспешно вышла из комнаты. Настасья что-то тихо стряпала в женском угле. Увидела ее, отставила все, подошла, обняла порывисто.

— Ничего, ничего, — прошептала она. — Все наладится, боги не оставят…

Пока Несмеяна спускалась по лестнице, сумела совладать со слезами, но теперь они снова подступили, и она поспешно вывернулась из объятий свекрови. Нельзя сейчас было плакать. Нельзя было пугать и без того напуганного сына.

— Где Клим? — спросила она.

— В хлеву сидит, — вздохнула Настасья. — Не идет ни к кому.

Клим и правда нашелся в хлеву. Лежал на соломе, свернувшись клубочком, что маленький котенок, и смотрел, как жует сено их корова Груша. А стоило ему увидеть мать, затрясся весь и ударился в слезы. Несмеяна бросилась к нему, принялась обнимать и ласкать, но Клим затих не скоро, а когда немного успокоился и снова смог хоть чуть-чуть говорить, зашептал:

— Ты меня больше никогда-никогда любить не будешь? И батюшка не будет? И Яша? И бабушка, и дедушки, и дядьки?

— Ну что ты, глупый, что удумал? — ужаснулась Несмеяна. — Все тебя любят и любить будут.

— Но это ж я Яшутку в кузню привел, — снова заплакал он.

И сквозь всхлипы и несвязное бормотание Несмеяне удалось понять, что произошло. Четырехлетний Клим взял за руку трехлетнего Яшутку, за которым ему было поручено следить, и отвел туда, где было интересно: к отцу в кузню. А там остывали разложенные листы железа. Яков побежал, споткнулся и упал на них лицом.

— Мама, мама, — плакал Клим, — он так кричал, он умрет теперь, да?

— Нет, нет, нет… — твердила она, сама обмирая от ужаса, представляя, как это было. Как молодая нежная кожа соприкоснулась с раскаленным металлом. Как закричал ее сын.

Ее ребенку было больно.

— Мама, а вы правда-правда меня любить будете?

И, глотая собственные слезы, Несмеяна уверяла, что будут любить, и что он не виноват, и что Яшутка обязательно поправится, и будет играть с братом как и прежде.

— Пойдем к бабушке, — попросила она сына, когда он наконец затих. — Пойдем, Климушка. Бабушка тебя вкусненьким накормит. А я пока к Яшутке схожу.

В опочивальне Тихомира самого Тихомира не было, зато здесь обнаружился Светозар. Он сидел на кровати возле сына и держал его за руку. Когда дверь открылась, он обернулся. Несмеяна подошла ближе. Ткань с лица Яшутки уже сняли.

— Скоро проснется, — сказал Светозар. — Тихомир до конца будить не стал, сказал, ты хотела быть рядом.

Несмеяна кивнула, тогда Светозар встал, подхватил сына на руки, так легко, словно тот совсем ничего не весил, и понес из комнаты брата к ним в опочивальню, там уложил Якова на их кровать и накрыл пуховым одеялом. Подоткнул края. Вместе молча они сели на постель и принялись смотреть на сына.

— Прости меня, — первым не выдержал Светозар. — Наговорил тебе глупостей. Это я со страху. Я так про тебя не думаю. И за то, что заставили тебя заснуть, тоже прости. Но я испугался за тебя и за ребенка. Убоялся, что родишь до срока.

Несмеяна подсела ближе, прильнула к нему, насколько это позволил живот. Светозар обнял ее в ответ, и ей показалось, что стало легче, будто она разделила свое горе на двоих.

Или все же это был их общее горе?

Светозар сказал: это и его дети тоже.

Несмеяна прижалась к нему крепче.

— Все хорошо будет, — прошептал он, положил подбородок ей на голову, и стал слегка раскачивать их обоих.

Ей очень хотелось ему поверить. Но она не верила. Она знала, что с этого дня над ее маленьким безобидным добрым Яшуткой будут смеяться, будут гнать его, будут обзывать… Как ее когда-то. Но за себя ей не было обидно, да и с тех пор, как она родила Клима, то есть окончательно вошла в семью Финиста, никто уже не смел открыто выступить против нее. А что за глаза говорят — так то ее не касалось. Но ведь теперь речь шла не о ней. О ее ребенке…

Несмеяна зажмурилась, но не сдержалась, и впервые с того дня, как сидела в поле, горюя о своих куклах, расплакалась при муже. В этот раз Светозар не испугался. В этот раз он знал, о чем ее слезы. Лишь крепче обнял, запел что-то почти без слов, что-то, очень похожее на колыбельную. Несмеяна слышала такие от Настасьи, когда она бралась уложить спать Клима или Яшутку. В этой колыбельной был сокрыт покой. Она была о доме, в котором безопасно, в который всегда можно вернуться, где тебя ждут и любят.

О доме…

В доме Финиста крепкие двери. И никто чужой, никто со злым умыслом не войдет в них. Здесь, в этом доме, за этими дверьми ее Яшутка будет в безопасности. Здесь до него не дотянутся злые языки и насмешливые взгляды. И, зная, что у него есть такое место, он вырастет смелым. Она бы тоже выросла смелой, если бы у нее был такой дом. И Несмеяна вдруг вспомнила, как пять лет назад у колодца смогла дать отпор Матрене. Вообще впервые смогла дать кому-то отпор. А может быть потому и смогла, что и в ее жизни появилось такое место, где она наконец-то была в безопасности. Место рядом со Светозаром и его семьей.

— Ты неправду сказал, — всхлипнула она, все так же прячась у мужа на груди. — Неправду, что мне все равно с кем. Мне не все равно. И не все равно до тебя…

— Конечно, не все равно, — успокаивающе согласился Светозар. — Я ведь помню, как ты меня жалела, когда матушка болела.

Матушка болела…

О болезни ее свекрови в доме молчали, но Несмеяна помнила — и точно знала, другие тоже помнят — те страшные два месяца на исходе ее первой беременности, когда Настасья стихла и слегла, иссохла и была так слаба порой, что не могла даже говорить, лишь смотрела на них, будто пытаясь запомнить, вобрать как можно больше перед уходом, и карие глаза ее казались огромными на исхудавшем желтоватом лице. Смерть большой черной птицей парила над теремом с резными ставнями, и сил Финиста и их с Настасьей сыновей не хватало, чтобы прогнать ее. Несмеяна помнила безумный взгляд свекра, и тишину, установившуюся в доме, в котором больше никто не пел. И помнила, как однажды вечером Светозар вошел в их опочивальню и вдруг заплакал.

— Я не могу, — всхлипывал он. — Я пытаюсь излечить, и не могу…

Никогда прежде Несмеяна не видела мужских слез, и эти слезы напугали ее. Потому что если плачет мужчина, значит, все уже решено, и ничего нельзя исправить. Она смотрела на мужа, и вдруг вместо взрослого мужчины увидела перед собой маленького мальчика. Мальчика, который махал рукой в окно ее дома. Подарил ей красную ленту. Нашел ее в лесу и залечил ее коленку. И этот мальчик плакал от страха. От страха, который она могла понять, ведь она тоже потеряла мать.

Несмеяна не знала, как утешить взрослого, но знала, как облегчить горе ребенка. Прижать к себе покрепче. Обнимая, шептать, что все будет хорошо. Целовать…

В какой-то момент Светозар поцеловал ее сам. В ту ночь он был с ней по-особенному нежен.

А потом, когда им всем оставалось лишь ждать последнего вздоха, Настасья поправилась. И поздно ночью, установив купол, Светозар шепотом рассказал ей, что Финист обратился за помощью к темному магу, пообещав тому за помощь любую службу.

— Я не могу его осудить, — отведя глаза, сказал Светозар.

И Несмеяна тоже не смогла осудить. Разве не сделала бы она тоже самое для своего ребенка? Разве не спасла бы она свою матушку, если бы могла? Ни для кого не было секретом, как сильно Финист любит жену.