Избранные романы. Компиляция. Книги 1-16 (СИ) - Кронин Арчибальд Джозеф - Страница 1544

Когда Люси вошла с улицы в первый подъезд, чтобы приступить к работе, была половина одиннадцатого утра. Здесь царила вязкая чернота, по сравнению с которой мгла снаружи могла показаться не темнее залежавшегося снега, и чувствовался неописуемый мерзкий запах трущоб – он был уже знаком Люси и она ненавидела его.

Она шагнула к первой двери и резко постучала по тонкой панели тупым концом карандаша – профессиональный жест, приобретенный после горького опыта первой недели, когда из-за частого стука она сдирала кожу на костяшках пальцев.

Затем Люси выждала пару минут. Поначалу она пренебрежительно отнеслась к тому, что на обслуживание каждого съемного жилья отпущен определенный промежуток времени – для некоторых доходных домов для завершения сбора недельной ренты полагался целый день, – но теперь она не пренебрегала этим правилом. Просто она знала, что времени у нее в обрез. К примеру, в этом подъезде было четыре лестничные площадки – по числу этажей – и на каждую выходило восемь однокомнатных квартир, то есть всего нужно было обойти тридцать две квартиры. На двадцать подъездов здания приходилось немыслимое, тем не менее реальное число квартир: шестьсот сорок. Шестьсот сорок конурок кишели несчастными людьми, втиснутыми в один акр помойки. И на этом коротком отрезке Уайт-стрит стояли три подобных дома. Здесь в цивилизованных условиях двадцатого столетия проживало около четырех тысяч человеческих существ. Это были так называемые сертифицированные квартиры: на двери каждой из них вывешивался сертификат, дающий право ночному инспектору корпорации войти туда и проследить, чтобы не было «перенаселения».

Спасительные меры предосторожности заботливых властей… Тем не менее, несмотря на эти меры, бывало, что в какой-нибудь комнате размером десять на пятнадцать футов в гармонии и комфорте спала добрая дюжина человек – представителей трех поколений. По крайней мере, гармония и комфорт предполагались, ибо до слуха домовладельца не доходило никаких жалоб.

Люси снова энергично постучала. Дверь приоткрылась на дюйм, и раздался чей-то голос:

– Кто там?

– «Хендерсон энд Шоу», – отрывисто отрекомендовалась Люси.

Теперь она мысленно представляла себе этих двойников: Хендерсон – всегда агрессивный, Шоу – сочувствующий. Кроме того, название фирмы впечатляло больше, нежели требование внести плату.

– О-о! – откликнулся голос, уже не вопрошая, но подчиняясь.

Последовала пауза, более выразительная, чем восклицание, затем дверь медленно распахнулась, и в тускло освещенном дверном проеме появилась женщина. С темными спутанными волосами и землистым от грязи лицом, она обратила на Люси один сверкающий глаз. Другой глаз уже никогда не засверкает – на его месте осталась пустая, довольно зловещая с виду глазница.

Но в самой женщине ничего зловещего не было.

– Входите, – сказала она смиренным тоном, с каким привычно принимают неизбежное.

Люси вошла. Комната была пустой – никакой мебели, за исключением двух деревянных ящиков и лежащего на полу у стены соломенного тюфяка. На одном из ящиков сидел рабочий, перед ним на другом ящике был накрыт завтрак, состоящий из колбасы, хлеба и чая.

Он шумно жевал, жадно пил из блюдца, не обращая никакого внимания на Люси и продолжая поглощать свой обильный завтрак. Очевидно, не обратил на нее внимания и младенец, лежащий на тюфяке. В его мутных глазках, казалось, отражалось печальное видение преддверия ада, откуда он недавно появился. Ребенок с удовольствием мусолил пустышку, а по его бледному личику медленно ползали вши. Однако двое рахитичных детей, сидевшие на полу с поджатыми ногами, с интересом уставились на Люси и даже перестали играть с расколотой кружкой. Возле них растянулась гончая собака, длинная, как вспышка желтой молнии. Дети называли ее Нелли. По наблюдениям Люси, на это имя в трущобах откликались девять из десяти сук.

Между тем женщина поспешно подошла к каминной доске, провела ладонью по пыльной поверхности и что-то взяла. Потом, отвернув голову, поднесла руку к пустой глазнице. И вот на этом месте появился красивый и блестящий стеклянный глаз, сверкающий пуще соседнего.

– Извините меня, – сказала она. – Я не ожидала вас так рано.

Восстановив доброе имя, она достала тетрадь с записями арендной платы и после долгого ощупывания своей одежды извлекла откуда-то два шиллинга и шесть пенсов.

– Вот, пожалуйста. – Она протянула деньги и тетрадь, Люси взяла плату и сделала отметку в тетради, а женщина почти ревниво произнесла: – Видите, по-прежнему порядок.

– Да, – откликнулась Люси. – Вы платите вовремя. – Она оглядела эту невообразимую комнату и, тронутая чужой бедой, под влиянием то ли «сочувствующего мистера Шоу», то ли мыслей о собственном положении, добавила: – Думаю, тяжело вам приходится… Вижу, у вас нет даже…

– Да, – согласилась женщина, кивнув в сторону плотного чернорабочего, поглощенного едой. – Да. Он… он ни за что не позволит мне купить мебель. Мы все равно опоздаем с арендой – рано или поздно, понимаете, – тогда придет домовладелец и заберет все, что у нас есть. «Какой от этого прок?» – скажет он. Взять-то нечего, а на нет и суда нет.

– Но ваш муж наверняка предпочел бы жить с бо́льшим комфортом? – предположила Люси.

– Верно, – охотно согласилась женщина. – Он любил хороший комфорт, мой муж, но уже два года, как его здесь нет. Ему дали пять лет. Этот джентльмен, – очередной кивок, – просто гостит у меня.

– Понятно, – хмыкнула Люси, переводя взгляд с бледных детишек на полугодовалого младенца, чье происхождение по отцу было столь грубо поставлено под сомнение.

Но ребенок ничего не имел против, как и другие дети, и менее всех – сам «джентльмен».

– Спой для леди песенку, Альфи, – вдруг сказал он, обращаясь к старшему из детей, сидящих на полу. Вытерев рот, он взглянул на Люси. – Этот здорово поет.

Люси посмотрела на Альфи. Она спешила, у нее была работа, но вновь победил «мистер Шоу».

– Давай, – вдруг предложила она. – Спой, и я дам тебе пенни.

Альфи, которому было около пяти, не смутившись, улыбнулся, облизнул губы и сказал:

– Я спою вам «Мэгги Мерфи» – мне она нравится больше всего.

И он запел эту короткую балладу высоким, не по годам развитым певческим голосом:

Странная это была и щемящая сцена, происходившая в пустой комнате: возникший, словно из тумана, тонкий голос рахитичного, безнадежно изуродованного ребенка; бодрый ухмыляющийся «джентльмен»; горящий материнской гордостью стеклянный глаз; пускающий слюни младенец на соломе; разлегшаяся на полу гончая, и на фоне всего этого беспечно блуждающие повсюду вши.

– Это все, – окончив песню, прощебетал Альфи. – Здорово, правда? – И, протянув свою лапку, он схватил монету.

К горлу Люси подкатил ком. Она не годится для такой работы, право слово! Эта неописуемая крайняя нищета просто ужасна. Она с усилием взяла себя в руки, подошла к двери. Произошел обмен любезностями, потом Люси сказала:

– В это же время на следующей неделе.

Кивнув, она вышла из квартиры.

Ей надо идти. Ничего с этим не поделаешь – нужно зарабатывать средства к существованию.

Она решительно постучала в соседнюю дверь, та с удивительной готовностью распахнулась, и взору Люси предстала комната, сильно отличающаяся от первой. Она была теплой – в камине полыхало пламя, и его отсветы весело плясали на фарфоровых собачках, расставленных на желтом комоде. И, несмотря на бедность, уютной – как и сама хозяйка, маленькая женщина, которая, подбоченившись, стояла у двери.