"Военные приключения-3. Компиляция. Книги 1-22 (СИ) - Мартелли Джордж - Страница 1012

Кремер одним духом выпалил эту длинную фразу и посмотрел на Хокинса. Тот остановил его легким прикосновением руки.

— Мой друг фон Вайганг, — начал неторопливо, — всегда был человеком дела и, насколько мне известно, даже свой высокий чин считает придачей к званию делового человека…

— Вы имеете в виду, что группенфюрер использует свое положение для устройства личных дел?

— Не только это. Фон Вайганг является соединительным звеном между некоторыми влиятельными кругами немецких промышленников и банкиров и нацистским руководством. Это хорошо знает Гиммлер, и поэтому должен считаться с группенфюрером.

— А фон Вайганг, в свою очередь, знает много того, что недоступно для других генералов СС.

— Еще бы, — подтвердил Хокинс.

— На бирже такие сведения вызвали бы резкое повышение акций, — не без намека произнес Кремер.

— Лично я отдаю предпочтение твердому курсу, — отпарировал американец. — Бумаги, которые сегодня резко подскочили в цене, завтра могут быть обесценены. Правда, вам это не угрожает. Конечно, если фирма выполнит обязательства.

— На том стоим, — бодро ответил Карл.

— Вот мы и подошли к главному. — Хокинс повернулся к Кремеру. — Я рискнул встретиться с вами здесь не для того, чтобы поболтать о деловых способностях фон Вайганга…

— Для меня это было ясно с самого начала, — отрезал Карл. Сват фар встречной машины на несколько секунд вырвал из тьмы лицо Хокинса, и Кремер успел заметить, как наморщился у него лоб. Волнуется все же. Но когда американец заговорил, голос его был абсолютно спокойным.

— Я и еще одно лицо, — начал Хокинс, намного растягивая слова, — очень влиятельный представитель наших деловых кругов, хотели бы встретиться с руководителями Дрезденского банка и главами крупнейших саксонских концернов и фирм. Деловое совещание на высшем уровне. Сегодня вы должны посоветоваться с фон Вайгангом и завтра сообщить мне о возможности организовать такую встречу.

— Думаю, — осторожно начал Кремер, — представители наших деловых кругов захотят узнать, чем вызваны необходимость и срочность такой встречи.

— Безусловно, — согласился Хокинс. — Имеем дело с солидными людьми, и всякая недоговоренность должна быть исключена. Так вот. Мы хотели бы послушать соображения наших коллег о том, как они представляют себе пути развития послевоенной немецкой экономики и что следует сделать, чтобы сохранить промышленный потенциал страны. Надеюсь, детализировать не следует.

— Это было бы лишним, — буркнул Кремер.

— Не обижайтесь, — понял Хокинс. — Просто я не имею времени… И еще. Передайте фон Вайгангу: встреча может состояться лишь при условии, если он гарантирует безопасность представителю наших бизнесменов, а также полную секретность совещания. Мне легче, — усмехнулся, — я — швейцарский подданный, однако и мне приходится, как видите, принимать некоторые меры, прежде чем встретиться с вами.

«Опель» въехал в затемненный город и остановился в одном из узких переулков Альтштадта. Кремер вышел, подождал, пока машина скрылась за углом, и дошел к автобусной остановке.

Мать принялась растапливать плиту, а Горст, как сел, так и продолжал сидеть, не снимая пальто. В доме холодно, неприветливо, и даже кухня с блестящими кастрюлями и горкой тарелок на полке — какая-то чужая. И запах чужой — пахнет плесенью и почему-то карболкой. Этот запах нужника все время преследовал Горста в тюрьме, но чтобы дома?… А может, это он сам насквозь пропах тюрьмой?

Парня затошнило, он пересилил себя, встал и вышел в прихожую. Скинул пальто и костюм — стоял в одном нижнем белье, не чувствуя холода.

— Мама! — позвал Горст. — Дай мне чистое белье.

— Сейчас нагрею воды, — выглянула в прихожую Марта, — помоешься.

— Дай чистое белье! — упрямо повторил Горст и не успокоился, пока на переоделся.

Только теперь его перестало тошнить — лег на старенький, со скрипящими пружинами диванчик, уткнулся лицом в подушку. Лежал, стиснув зубы, с сухими глазами, хотя и хотелось плакать. Угнетало чувство собственной незначимости и никчемности, вынесенное из тюрьмы. Будто ты не человек, а ничтожный слизняк, которого каждый может раздавить и растереть, безнаказанно уничтожить. И никого это не тронет, еще и плюнут на то место, где тебя раздавили…

Это чувство собственной беспомощности впервые пришло тогда, когда гестаповский следователь, даже не глядя на него и не спрашивая ничего, дал ему несколько пощечин. Горст был готов к пыткам, вытерпел бы все, не жалуясь, но чтобы вот так… И сейчас еще скрипел зубами от обиды и кусал себе пальцы…

Мать позвала пить кофе. У нее где-то нашелся кофе, в горьковатый аромат заполнил запущенные комнаты. Сидели за столом, каждый на своем месте, и прихлебывали ароматную жидкость. Вдруг мать отодвинула чашку и заплакала. А у Горста не было слов, чтобы утешить ее. Сам все еще не верил в то, что на этот вот стул справа уже никогда не сядет отец, не помешает ложкой в чашке, не отставит сахарницу от себя — сахара по карточкам дают немного, надо экономить…

Наконец Горст осмелился — накрыл ладонью руку матери и осторожно погладил ее. То ли слез не хватало Марте, то ли застыдилась собственной слабости — встала резко, поплелась в кладовую: женщина есть женщина, порядок в доме наводить ей. Все запущено за ее отсутствие.

Кофе немного согрел Горста, захотелось курить. Пошел искать всюду, может, найдется где сигарета или щепотка табаку. Не нашел — напрасное это дело искать сигарету в доме, где двое мужчин курят.

Горст поймал себя на том, что все время находится в ожидании: вот сейчас заскрипят двери, и в прихожей закашляет отец… Но нет, не двое их теперь… Отец уже никогда не придет, не закашляет…

Интересно, а как держался бы отец, если бы его так: раз, раз по лицу?… Наверное, плюнул бы гестаповцу в морду. А он лишь захлопал глазами… Неспроста отец назвал: мальчишка! Так и есть: трус и мальчишка…

И нечего оправдываться, что приготовился совсем к Другому, что, мол, легче было бы, если били бы по-настоящему…

Потом — били… И он выдержал. Но почему на болит тело, а только щеки горят от пощечин?

Кто-то постучал в двери. Горст вздрогнул. Неужели снова за ними?

Тяжелые шаги, скрипнула дверь.

— Ты, Вернер?

Стоит в дверях, улыбается широко, всем своим видом показывая, как ему приятно видеть друга.

— Неужели ты?

Идет, тяжело припадая на протез, с протянутой рукой.

— Ты знаешь, что случилось у нас?

— Знаю.

И крепко жмет руку.

Вот это друг! Эсэсовцы убили отца, их самих только что выпустили из тюрьмы — даже сосед отвернулся, сделал вид, что не заметил, — а он!.. Пришел открыто, не побоялся, как друг.

— У тебя есть закурить?

Вернер вытащил только что начатую пачку.

— Возьми, у меня еще есть.

Сели.

— Вот что, Горст, — начал Вернер, — ты парень сильный, и вся эта история не должна подкосить тебя. Конечно, утешать легче, но, поверь, не всегда. Мы с тобой видели много смертей и если уж остались жить, то должны думать не только о себе. Твой отец был мужественным человеком и послужил примером для других.

— Мой отец был… — начал Горст в порыве откровенности, но, вспомнив, как отец всегда ругал его за горячность, закончил: — Хорошим и честным человеком.

— Мне всегда казалось, что твой отец, — сказал Вернер сердечно, — чем-то отличался ото всех. Он был патриот, а это в наши тяжелые времена не так просто. И погиб как патриот! Поэтому я и пришел пожать руку его сыну.

Если бы Горст не был в таком угнетенном состоянии, он, наверное, заметил бы, что Зайберт фальшивит. Но сейчас слова Вернера показались Горсту отзвуком его собственных мыслей — именно так он думал об отце, и Горст радостно пожал протянутую руку.

— Вернер, — произнес он растроганно, — ты настоящий товарищ, и я этого никогда не забуду.

Зайберт обиженно махнул рукой.

— Мне хочется верить тебе, — сказал печально, — но слова всегда останутся словами. Почему ты таился от меня раньше? Разве были основания не доверять мне?