Красные часы - Зумас Лени - Страница 6

Жизнеописательница

Из ее квартиры океан не видно, но слышно. Почти каждый день с пяти до полседьмого утра жизнеописательница сидит на кухне и под шум волн работает над биографией Айвёр Минервудоттир – полярной исследовательницы, которая изучала гляциологию в девятнадцатом веке и опубликовала свои революционные труды о свойствах пакового льда под именем знакомого мужчины. Про нее нет ни одной отдельной книги – только мимолетные упоминания в других монографиях. У жизнеописательницы уже скопилось огромное количество заметок, есть общая схема, несколько отрывков. Такой рыхлый каркас – не столько слова, сколько дыры. К кухонной стене приклеена скотчем фотография той полки в книжном магазине в Салеме, куда поставят ее книгу. И фото напоминает ей о том, что когда-нибудь она эту книгу закончит.

Жизнеописательница открывает переведенный с датского дневник Айвёр Минервудоттир. «Да, я опасаюсь нападения белого медведя, и пальцы все время болят»[10]. На его страницах оживает давно погибшая женщина. Но сегодня, глядя на дневник, жизнеописательница не может сосредоточиться. Из-за нового лекарства голова ватная и виски ломит.

Она долго сидит в машине, под звуки радио борется с подступающей к горлу тошнотой. Все – уже так опоздала в школу, что черт с ней, с заторможенной из-за «Овутрана» реакцией. На дороге же есть ограждения. В голове пульсирует боль. По лобовому стеклу расползается черное кружево, и жизнеописательница несколько раз моргает, чтобы восстановилось нормальное зрение.

Два года назад конгресс США ратифицировал поправку о личности, которая дарует конституционное право на жизнь, свободу и собственность оплодотворенной яйцеклетке. Теперь во всех пятидесяти штатах аборты запрещены законом. Врачи, которые их делают, могут получить срок за умышленное убийство при смягчающих вину обстоятельствах, а женщины, которые хотят их сделать, – за соучастие в убийстве. По всей стране запрещено ЭКО, ведь из-за поправки нельзя переносить эмбрион в матку, потому что он не может дать на это своего согласия.

Жизнеописательница тихо-мирно преподавала себе историю, когда все это случилось. Проснулась в одно прекрасное утро, а в Америке избрали президента, за которого она никогда не голосовала. Этот человек считал, что женщины, пережившие выкидыш, должны оплачивать похороны своих зародышей; что лаборанта, который случайно уронил пробирку с эмбрионом во время ЭКО, нужно судить за убийство. В деревне для престарелых в Орландо, где живет ее отец, поднялось настоящее ликование. В Портленде люди выходили протестовать. В Ньювилле – как обычно, затхло и тихо.

Секса с мужчиной у жизнеописательницы в последнее время не было, да ей и не хотелось, поэтому оставался только один выход – «Овутран», смазанный синим гелем УЗИ-датчик да золотые пальчики Кальбфляйша. Внутриматочная инсеминация. Немногим лучше кухонной спринцовки – в ее-то возрасте.

Три года назад она записалась в лист ожидания на усыновление. В своем профиле честно и скрупулезно рассказала про работу, квартиру, любимые книжки, родителей, брата (о наркозависимости не упомянула) и прекрасную суровую природу Ньювилла. Загрузила фотографию, на которой выглядела дружелюбной, но ответственной, веселой, но практичной, общительной представительницей верхушки среднего класса. Специально купила для этой фотографии кораллово-розовый кардиган, который потом оставила в корзине для сбора благотворительных вещей рядом с церковью.

Да, ее с самого начала предупредили: биологическим матерям обычно больше нравятся гетеросексуальные пары, чаще белые. Но не всегда же. Ей сказали, что бывает по-разному. А она готова взять ребенка постарше или ребенка, которому требуется особый уход, и это повышает шансы.

Жизнеописательница и не думала, что получится сразу, но в конце-то концов обязательно должно получиться.

Возможно, сначала ей передадут ребенка на временное воспитание, и, если все пойдет хорошо, можно будет его потом усыновить.

И тут избрали нового президента.

И приняли поправку о личности.

И вслед за ней закон 116-72.

И этот закон, известный также как «Каждому ребенку – два родителя», вступит в силу пятнадцатого января, через два с лишним месяца. Он призван «вернуть в американские семьи достоинство, мощь и процветание». Незамужним и неженатым будет официально запрещено усыновлять детей. Для усыновления понадобится не только действующее свидетельство о браке, но и разрешение специального федерального агентства, любые неофициальные взаимодействия в этой области отныне будут считаться преступлением.

Преодолевая вызванное «Овутраном» головокружение, жизнеописательница мелкими шажками поднимается на крыльцо школы и вспоминает, как в старших классах бегала в легкоатлетической команде. «Не падать, Стивенс, не падать!» – кричал ей обычно тренер, когда ноги уже подкашивались.

Она предупреждает своих десятиклассников, чтобы не писали в сочинениях «история учит нас».

– Замшелое клише, которое ровным счетом ничего не значит.

– Но как же так, история ведь учит нас не повторять собственные ошибки, – недоумевает Мэтти.

– Мы можем не повторять собственные ошибки, изучая прошлое, но история – это лишь понятие, сама она ничему никого не учит.

Щеки у Мэтти, белоснежные, с просвечивающими голубыми жилками, заливаются румянцем. Она не привыкла, что ее поправляют, ее легко смутить и вогнать в краску.

Эш поднимает руку.

– Мисс, а что у вас с рукой?

– А? Ты про это, – жизнеописательница опускает задравшийся выше локтя рукав. – Кровь сдавала.

– Такое впечатление, что они из вас несколько литров выкачали, – Эш потирает похожий на пятачок нос. – Вам бы в суд подать на донорскую службу за нанесенное калечье.

– Увечье, – поправляет Мэтти.

– Разувечили вас знатно, мисс.

К полудню в голову снова набивается вата, в висках пульсирует. В учительской жизнеописательница хрустит кукурузными палочками и наблюдает за учителем французского, который вылавливает вилкой розовые трупики креветок из маленькой картонной коробки с надписью «Китайская еда навынос – ресторан “Прекрасный корабль”».

– Креветки определенного вида светятся. Как фонарики в воде, – говорит она ему.

Как же ты будешь воспитывать ребенка одна, если ешь на обед кукурузные палочки из автомата?

– Но не эти же самые креветки, – фыркает Дидье, усиленно работая челюстями.

Он французским не особенно интересуется, зато владеет им в совершенстве, потому что родился и вырос в Монреале. Это как если бы кто-нибудь преподавал детям шагание и сидение. В своих мытарствах Дидье винит жену. Когда много лет назад они только познакомились с жизнеописательницей в учительской за крекерами с мягким сыром, он объяснил:

– Ну, она мне и говорит: «Ты только готовить умеешь, а больше ничего, но уж это-то ты точно сможешь?» – Ну и ici. Je. Suis[11].

Тогда жизнеописательница представила себе Сьюзен Корсмо в образе белой воронихи, чье огромное крыло бросает на жизнь Дидье черную тень.

– В креветках до ужаса много холестерина, – Пенни, старшая преподавательница по английскому, выковыривает косточки из виноградины.

– В нашей учительской всегда есть кому тоску нагнать, – жалуется Дидье.

– Ой-ой. Ро, тебе бы поесть чего-нибудь. Держи банан.

– Это банан мистера Файви, – отвечает жизнеописательница.

– А ты откуда знаешь?

– Он его подписал.

– Файви переживет, если останется без банана.

– У-у-у, – жизнеописательница трет виски.

– Ты в порядке?

– Просто встала слишком резко, – она шлепается обратно на стул.

На стене оживает динамик громкой связи, оттуда доносится покашливание: