Красные часы - Зумас Лени - Страница 5

Как она так обожглась? Кто ее обжег?

– Ты нас угробишь! – вопят с заднего сиденья.

– Не угроблю, – отвечает жена. Нога надежно лежит на педали тормоза. Пока нога на тормозе, они не разобьются.

Кто обжег зверушку?

Она дрожит, у нее судороги, ей уже не жить. Мех выгорел начисто. Шкура черная, обгорелая.

«Кто тебя сжег?»

Они подъезжают еще ближе: это черный пластиковый пакет.

Но перед глазами жены все стоит дрожащая обгоревшая зверушка, которой уже не жить, но которая все равно ползет через дорогу.

Жена поднимается наверх, закрывает за собой дверь швейной. Скрестив ноги, садится на кровать. Неотрывно смотрит на обшарпанную белую стену.

Ее малыши визжат и хохочут. Шумят и топочут, куролесят и чудесят, мутузят друг друга кулачками и пятками на облысевшем ковре.

Они ее дети, но она никак не может очутиться у них внутри.

А они не могут залезть обратно внутрь нее.

Машут кулаками – у Бекс кулаки больше, зато Джон храбрый.

Почему они назвали его Джоном? В ее семье нет ни одного Джона, имя почти такое же скучное, как у самой жены.

– А я буду звать маленького Ярньи, – как-то сказала Бекс.

Джон храбрый или глуповатый? Сестра лупит его, а он радостно уворачивается. Жена не говорит им: «А ну-ка, не драться», потому что ей не надо, чтобы они прекратили, ей надо, чтобы они выдохлись.

Вспомнила, почему Джон: потому что такое имя всякий сможет выговорить и написать. Потому что его отец ненавидит, когда его собственное имя коверкают на английский манер. Бесконечные ошибки во всяких казенных местах. Иногда они зовут Джона Джон-вояж, а Ро называет его Плинием Младшим.

Мясо откормленной травой коровы истекает кровью в пластиковом мешке. Интересно, пластиковый мешок сводит на нет полезные свойства свежей травы? Не стоит дорогую говядину пускать на спагетти. Замариновать? В холодильнике есть миска с остатками соуса…

– Вынь палец из его носа.

– Но ему нравится, – отвечает Бекс.

И брокколи. Булочки из замороженного теста очень вкусные, но не есть же булку с макаронами.

На кухне в ящике под дорожными картами лежит шоколадка с морской солью и миндалем, пожалуйста, пусть она будет там, пожалуйста.

– Тебе нравится, когда сестра сует тебе палец в нос?

Джон с улыбкой уворачивается и кивает.

– Когда уже этот мудацкий ужин?

– Что?

Бекс понимает, что проштрафилась, и корчит хитрую рожицу.

– В смысле дурацкий.

– Но сказала-то ты другое. Ты хоть знаешь вообще, что это значит?

– Плохое слово.

– Это Мэтти так говорила?

– М-м-м…

Как именно соврет – будет выгораживать или спихнет вину?

– Может, и говорила, – уныло отвечает Бекс.

Бекс обожает Мэтти: Мэтти добрая, гораздо лучше противной миссис Костелло. Когда Бекс врет, то становится похожа на своего отца. Эти глубоко посаженные глаза когда-то казались жене красивыми, но своей девочке она бы такие не пожелала. У Бекс скоро появятся вокруг них темные круги.

Кому какое дело до внешности, если девчонка счастлива?

Да всем есть дело.

– Что до твоего вопроса, то ужин будет тогда, когда я захочу, – говорит жена.

– А когда ты захочешь?

– Не знаю. Может, вообще сегодня ужинать не будем.

Шоколадка. С морской солью. И миндалем.

Бекс снова корчит рожицу, но уже совсем не лукавую.

Жена становится на колени на ковер и прижимает детей к себе, тискает, обнимает.

– Ладно, гномики вы мои. Не волнуйтесь, конечно, ужин будет. Я пошутила.

– Иногда шутки у тебя дурацкие.

– Бывает. Простите. Вот вам предсказание: ужин будет ровно в четверть седьмого по тихоокеанскому времени. А есть мы будем спагетти с томатным соусом и брокколи. Вы сегодня какие гномики – какое у вас волшебство?

– Я водяной гномик, – говорит Джон.

– А я лесной, – говорит Бекс.

Сегодняшний день в календаре на кухонной стене помечен маленькой буквой «п». П – попросить.

Снова попросить.

Жена смотрит в эркерное окно, краска на раме вся облупилась, наверное, в ней содержится свинец (она постоянно забывает записать детей на анализ). Муж труси́т по дорожке к дому, ноги у него короткие, джинсы слишком узкие, он для них староват. Дидье до ужаса боится старомодных штанов с высокой талией, «папочкиных джинсов», поэтому одевается так, будто ему все еще девятнадцать. По бедру колотит сумка-портфель.

– Папа дома, – кричит жена.

Дети бросаются навстречу. Именно этот момент она раньше так любила воображать: муж возвращается с работы, дети его встречают, идеальный момент – ни прошлого, ни будущего, неважно, откуда он пришел, что случится после, только радость встречи, «папа, это ты».

– Фи-фо-фу, je sens le sang[8] двоих квебекско-американских детишек! – гномики карабкаются прямо на него. – Ладно, ладно, слезайте давайте, – но ему нравится, что Джон висит у него через плечо, а Бекс потрошит сумку в поисках купленных в автомате гостинцев.

Как ее отец, она любит соленое. Неужели дочка во всем пошла в него? А что у нее от жены?

Нос. Слава богу, отцовский нос ей не достался.

– Привет, meuf[9], – здоровается он и ставит Джона на пол.

– Как прошел день?

– Да обычная херня. Хотя нет, не совсем. Учительницу по музыке уволили.

«Хорошо».

– Херня! – вопит Бекс.

– Мы не говорим слово «херня», – одергивает ее жена.

«Слава богу, что больше ее не будет».

– Папа…

– Я хотел сказать «фигня», – говорит Дидье.

– Дети, уберите кубики с пола. Кто-нибудь наступит и споткнется. Прямо сейчас! Но мне казалось, учительницу по музыке все любили.

– Бюджет урезали.

– То есть вообще музыки не будет?

Он пожимает плечами.

– Совсем никаких уроков по музыке?

– Мне надо попи́сать.

Когда Дидье выходит из туалета, жена, оперевшись о лестничные перила, наблюдает, как Бекс командует Джоном и заставляет его собрать кубики.

– Надо бы уборщицу нанять, – говорит муж, уже третий раз за этот месяц. – Я тут подсчитал лобковые волосы на ободке унитаза.

Засохшие мыльные разводы на раковине.

Черная грязь на плинтусах.

Мягкие комки волос по всем углам.

Шоколадка с морской солью и миндалем в ящике.

– Мы не можем себе этого позволить, – говорит жена. – Тогда придется отказаться от миссис Костелло, а я свои восемь часов не отдам.

Она смотрит прямо в его серо-голубые глаза. Муж с ней одного роста, и жена часто жалеет, что Дидье такой коротышка. Это сожаление, интересно, навеяно социумом или эволюцией – наследие, оставшееся с тех самых времен, когда высокий рост позволял дотянуться до висевшей на верхних ветках еды и был жизненно важным преимуществом?

– И все-таки кто-то должен тут прибраться. А то у нас как на автобусном вокзале.

Сегодня она его просить не будет.

Опять напишет буковку «п», перенесет на другой день.

– Кстати, получилось двенадцать. Знаю, у тебя много дел, я все понимаю, но, может, ты бы мыла унитаз хоть иногда. Двенадцать лобковых волос.