"Фантастика 2024-76". Компиляция. Книги 1-26 (СИ) - Багдерина Светлана Анатольевна - Страница 2342

— Вас четверых он утоптал в одну строчку, а про этого изменника написал целую песнь? — потрясенно выговорил Масдай, словно не веря ни собственным словам, ни предыдущим впечатлениям о барде, потому что реальность оказалась в миллионы раз ужаснее.

— Но я еще не закончил… там дальше есть про… — не прерывая мелодии, попытался оправдаться Кириан — но его уже никто не слушал.

— Полчаса, кажется, прошло уже, — обращая внимания на менестреля не больше, чем на муравья под ногами, деловито поднялась царевна. — Надо кормить больного и трогаться.

— Кириан! — нетерпеливо возвысила голос гвентянка. — Неси еду — что там у нас осталось! И перестань бренчать, наконец — раздражает! Мой отец тебя не для этого со мной отправил!

— И кстати, играешь ты ничуть не лучше, чем поешь, — холодно сообщил Ахмет. — А поешь лишь немногим приятнее голодного шакала в безлунную ночь.

— Да, ваше величество, — плоским безжизненным голосом подтвердил музыкант, торопливо отложил инструмент и вернулся к обязанностям кухарки.

Сумерки опустились на Красную горную страну исподволь, незаметно похищая один багровый луч заходящего солнца за другим, пока от заката, горевшего всеми красками пожара на маковом поле, не осталась лишь синеватая тьма с розовым румянцем застигнутого на месте преступления воришки.

При гаснущем свете дня Масдай случайно заметил темное пятно в отвесном склоне горы в километре от них: так путники оказались обеспечены на ночь лагерем.

Исследования «пещеры инкогнита» не заняли много времени: промытый когда- то водой коридор уходил вглубь скалы метров на десять, поднимался резко вверх и терялся во мраке. Пол пещеры, хоть и слегка покатый, для спокойного сна был пригоден[651], чем минут через двадцать, умяв в темноте холодный ужин, компания и воспользовалась.

Часовому, назначенному охранять не столько товарищей от врагов, сколько пленного ренегата от самого себя, было выдано кольцо Серафимы и наказ глядеть в оба, а в случае чего перед смертью хрипеть громко, чтобы остальные успели проснуться.

Надо ли говорить, что роль караульного выпала Кириану.

Озябший и уставший, он без аппетита сжевал кусок черного хлеба с сыром и запил половиной кружки холодной воды — больше ему не выделили, сославшись на то, что остальной своей порцией он полил камни на дневном привале. А когда все, наевшись и наговорившись, отошли ко сну, он хмуро завернулся в плащ и пристроился у стены на посту номер один — у изголовья Анчара, в глубине пещеры, поодаль от лежбища сладко посапывающих высочеств и величеств.

Ренегат не спал: лихорадка, несмотря на усилия и снадобья Эссельте, с наступлением ночи заново взялась за свою жертву. Дыхание его было тяжелым и прерывистым. Время от времени он ворочался на постели из запасных одеял и курток и сдавленно коротко стонал, если ненароком тревожил раненое плечо.

— Эй, ты… слышишь? Если чего надо, или совсем плохо будет, ты мне скажи, — склонился над Анчаром менестрель. — А то концы отдашь и не заметишь.

— Если… отдам концы… узнаешь первым…

— Думаешь, меня твои концы беспокоят или края? — тихо фыркнул бард. — Меня волнует, что если я тебя прокараулю, они меня отсюда пинком полетать отправят… без ковра.

— Хорошо… — еле слышно просипел атлан. — Недолго… ждать осталось… Кто тебя сменит… у него сдохнуть… постараюсь…

Кириан задумчиво почесал грязный, заросший мягкой щетиной подбородок.

— Не понимаю людей, которые торопятся с этого света на тот, словно там только их и ждут. Уж на что у меня с этой знатью… век бы их не знать бы… житуха-веселуха последний месяц… да и вообще, не марципаны в крем-брюле музыкантова планида, если поразмыслить… а и то я туда не спешу. А тебе чего? Из-за своего Гаурдака? Стоил бы он этого… На белом свете вообще мало что стоит того, чтобы захотеть с ним распрощаться.

— А что… стоит?.. — хрипло выдохнул ренегат.

Менестрель задумался и тихо хмыкнул:

— Ты смеяться будешь… Все думают, что вот мол, бард, ветер странствий в мозгах гуляет по извилинам, романтика дорог, певец чужой славы, одержимый рифмоплет без царя в голове… А вот я бы хотел простого человеческого счастья. Поместья на берегу моря… титул какой-нибудь… чтобы всякое убожество, графом или бароном рожденное непонятно за какие заслуги, рыло не воротило… Деревенек в собственность крепеньких… штук десять… Жену фигуристую… штук пять… — и скорее почувствовав, чем увидев неодобрение собеседника, торопливо поправился: — Шучу, шучу! Одной моей Элоизы пятерым за глаза хватит, а уж одному мне — до гробовой доски и дальше… если оно, это дальше, имеется. Ну и чтобы имя мое было знаменито не меньше любого из тех тупоголовых вояк, кого я успел прославить за свою жизнь. Слава, вроде, мелочь — а приятно… Признание, оно творческому человеку душу греет и крылья отращивает. И даже денег не надо… и титулов… и деревенек… Просто сознание, что ты в этой жизни кто-то… не тряпка рваная… утерлись тобой и выбросили… что гордость у тебя имеется… и достоинство человеческое… и засовывать их в подмышку перед каждым жлобом в короне не надо. Впрочем, что я тебе объясняю, гаду реньему, как наш великородный варвар изволят выражаться… Всё равно не понять тебе метания тонкой поэтической натуры. Есть вещи, вещим недоступные, так сказать… потому что душа человеческая — потемки… сумерки богов… никто и ничто… и не знаешь…

Шепот Кириана сошел на нет, точно слова кончились, а остались только мысли, слишком пространные или слишком интимные, чтобы быть выпушенными на волю. Ренегат тоже молчал — то ли не слушал, погрузившись в себя, то ли уснул.

Почувствовав, что спина и всё к ней прилагающее от жесткого сиденья затекло и заныло чуть не в голос, музыкант вздохнул и завозился на неровном полу пещеры в попытках отыскать положение получше. Развернувшись так и эдак несколько раз и придя к неутешительному выводу, что лучше уже было, он тяжело поднялся, давя мелкие хрусткие камушки, и едва не пропустил обращенные к нему слова.

— Бард…

— Что, умираешь? — насторожился он.

Но Анчар мотнул головой и слабо повел рукой, подзывая ближе.

— Пить? — сделал новое предположение Кириан, склоняясь над пленным, но тот снова покачал головой, разлепил с усилием обветренные губы и прошептал:

— Сядь…

— Благодарствую, насиделся, — буркнул гвентянин и двинулся было прочь.

— Сядь… — ренегат поморщился — то ли от непонятливости собеседника, то ли от боли.

Менестрель опасливо покосился на атлана, потом на спящих компаньонов — не наблюдает ли кто за его разговорами с противником — и нахмурился:

— Зачем?

— Избавитель Мира… может дать… всё…

— Вот только не надо меня учить, что такое хорошо и что такое плохо, — скривился брюзгливо музыкант. — Думаешь, я не знаю, кто он — этот твой Избавитель? Полубог-полудемон, готовящийся пожрать мир и захватить наши души… или наоборот?.. пожрать души и захватить мир?.. Короче, все равно, одна холера.

— Нет!!! — глаза атлана, полуприкрытые раньше, распахнулись и вспыхнули лихорадочным огнем. — Вы ничего о нем не знаете!!!

— И это радует, — сухо хмыкнул бард. — Про него меньше знаешь — лучше спишь. Кошмары не мучают. Хоть свисти, соловей, хоть не свисти — мозги мне своими измышлениями не запудришь. Златоуст из нас двоих тут я. Не на дурака напал!

— На иди… — начал было ренегат, но осекся, прикусил губу и сипло выдохнул: — Прости…

— Гаурдак тебя простит, — уязвленный, насупился менестрель.

— Вы… правда ничего не знаете… и не понимаете… — утомленный недавней вспышкой гнева, Анчар снова обмяк и прикрыл глаза. — Гаурдак… придет избавить мир… от несправедливости… горя… лжи… боли и болезней… непосильного труда… войн…

— Тараканов… сборщиков налогов… — закивал в издевательской поддержке Кириан.

— …от всего, что мешает человеку… радоваться жизни… и быть счастливым… — не обращая внимания на ремарку, упрямо продолжил атлан.