"Фантастика 2023-125". Компиляция. Книги 1-20 (СИ) - Юров (Корд) Роман - Страница 1004

«А он точно псих», – заключил я, входя в ускорение. В нормальное, усиленное магией.

Шаг влево и прыжок вперед сквозь привычно плотный воздух. Своей правой рукой отвожу пистолет вниз, а локтем левой бью снизу под челюсть. Голова Толяна дергается назад, тело расслабляется. Вспышка из ствола, затвор отходит назад, отдача дергает руку. Звуки, как это всегда бывает в состоянии ускорения, не слышны. Пуля летит быстро, но я ее замечаю, вспарывает землю. Я увидел пулю! Боковым зрением отмечаю другую, пролетевшую из туалета точно в то место, где я стоял мгновение назад. Сразу вторая, ближе ко мне, третья… в Вереса! Он колыхается всем телом и начинает медленно сползать с качелей. Следующая пуля летит в меня!

«Автомат?!» – догадываюсь я, падая, но полностью уйти с траектории не успеваю: пуля все же задевает «щит жизни», рикошетит и впивается в почти упавшее тело Толяна, точно в голову. В туалет летит «ловчая сеть» – оглушающее плетение, и я чувствую, как пустеет аура. В два прыжка подлетаю к Бандеросу, который только-только сообразил, что происходят какие-то непонятки: шагнул назад, развернулся и нагнулся за пистолетом. Пинаю его, метя кроссовкой в челюсть, но… попадаю в горло, ломая гортань и все, что там есть. Не жилец. В груди как будто когтем скребанули, душу царапая: не хотел убивать, видит Бог! Тело отвыкло от причуд «нормальной» скорости, где надо внимательней следить за инерцией, ошиблось… Звуки хлопнули по ушам – я вышел из ускорения.

Хрипит и булькает кровью Верес, сучит ногами и царапает ногтями землю Бандерос. Его лицо наливается красно-синим, глаза выпучены. Спасти и того и другого возможно, но маны мало, надо выбирать кого-то одного.

«Боливар, к сожалению, не вынесет двоих… – тоскливо думаю я и выбираю Вереса. – Почему же моя аура, черт побери, так быстро опустела? Не должно так быть всего лишь с одной «ловчей сети»…» – недоумеваю я по пути к Александру. Этот факт расстраивает меня едва ли не больше, чем невозможность создать два сильных исцеляющих плетения.

«Глаза разуй, – в голове раздался голос Сини. – Ручками посмотри! У тебя маны Жизни еще выше крыши. Хотя согласна, расход непропорциональный, надо изучить это явление внимательней. А зачем «ловчую сеть» третьего уровня вызвал? Там и первого за глаза бы хватило. Но это полностью лишний расход не объясняет… Не мечись! На обоих Силы все равно не хватит».

«Помолчи, знаю», – прервал я ее рассуждения и потратился на «реанимацию» и мощное «исцеление» для Вереса. Теперь аура на самом деле опустела практически полностью.

Надо же! В Эгноре, помню, одного парня, простолюдина, жителя моего баронства, за измену приказал повесить на площади, а Вереса лечу. Конечно, тот предал осознанно, к тому же шла война, а здесь… не знаю. Интересно, а сам бы я заложил малознакомого человека, которому в верности не клялся, если бы мне пистолет к виску приставили? Брр! И думать не хочу! Друзей и родных точно не предал бы, а остальных… скорей всего нет, но боюсь зарекаться. Избави нас боже от таких ситуаций!.. А ведь я полагал, что окончательно очерствел на той войне с чернокнижниками, но смотри-ка, о Бандеросе, о насильнике, кстати, сожалею… Мутит, будто мочи кошачьей напился. Противно. Словно впервые человека жизни лишил… Здесь, на Земле, вообще как-то странно себя ощущаю: как нашкодивший хулиган перед учительницей. Самого себя стыжусь! Нельзя так. И Бандерос, и Толян, мафиози недоделанные, свою судьбу заслужили…

Кое-что вспомнив, я отвлекся от переживаний и внимательно вгляделся в ауру Толяна. Пока живая. Начинает тускнеть и медленно гаснет. Душа не отлетела. Земля ему пухом. Перевел взгляд на Бандероса. Повезло, момент смерти уловить успел. Отделения от тела бледно-сероватой субстанции тоже не заметил. Полегчало: души, конечно, ушли, но я их не увидел! Эти подонки, слава богу, никому себя не посвящали; суть свою не продали.

«Что ж, как говорится, Бог им судья. Мне, кстати, тоже. Творец, в смысле, загадочный ты наш, неведомо где зарытый… А тот грабитель-скинхед, значит, действительно сатанистом оказался, теперь уже вне всяких сомнений… А был бы другой, неизвестно, как бы все повернулось. Эх, «провидение»! И к горю ты, и к счастью… Все! Разгребусь здесь – и сразу домой, немедля!» – так, рассуждая о вещах отвлеченных, я аккуратно обшаривал карманы пострадавших, ища предметы, которые могут вывести на меня. Сигналка, как сказали бы вышеназванные «пострадавшие», стояла на шухере.

Сотовый Вереса оказался у Толяна. Я удалил себя из книжки, стер исходящий ко мне и входящий от меня вызовы. Протер от отпечатков, вложил «трубу» в его руку и сунул ему же в карман. Занялся Мокрым.

Он всей задницей провалился в очко и продолжал держать в руках укороченный «калаш» с откинутым прикладом (такие еще в милиции используют, маркой никогда не интересовался). Прицельно бил, гад. Далеко Мокрого не поволок, прислонил на улице к двери туалета. Воняло терпимо.

«Фиона, ты, случайно, не научилась память читать, как Лиона умела?»

«Во-первых, не сама Лиона, а Богиня с неизвестным именем, которая решила спрятаться в ее душе, да в плен попала. Во время вашей общей схватки с Вартарааром, как ты уже знаешь, Богиня освободилась, забрав с собой и нашу графиню. Человеческая душа – потемки, даже для богов, возможно всякое. Во-вторых, я-то научилась снимать недавние воспоминания, но опять-таки через интерфейс – тебя. Слияния случиться не должно, но боюсь рисковать».

«Ты мне зубы не заговаривай; сможешь посмотреть его недавнюю память?»

«Да. Но ты можешь сойти с ума. А можешь и не сойти. Рискнем?» – усмехнулась стихия.

«Ну уж нет! – я содрогнулся. – Ладно, так допрошу, по старинке. Синя, приводи его в чувство».

«Не торопись, торопыга, – снова усмехнулась Фиона, – помнишь, как Лиона внушением работала? Я так же умею. Устраивает?» – Она говорила быстро, но и такая скорость всем «девочкам» давалось тяжело: им приходилось сильно замедляться для общения со мной вне астрала.

«Спрашиваешь! Буди, Синя». – Меня это более чем устраивало!

Мокрого окутала синяя сеть, и как только он очнулся, а глаза обрели осмысленность, к нему протянулась тонкая фиолетовая нить. Взгляд мгновенно стал преданным.

– Рассказывай все, что случилось после нашей первой встречи, – скомандовал я, и Мокрый, в миру Макрицкий Виталий Александрович, с радостью запел соловьем.

Студеная водная крошка ударила в лицо. Пошел холодный, практически осенний дождь. Я не обратил на него внимания.

Краткое изложение рассказа Мокрого.

После избиения очухались они быстро. Верес убедил воющего Толяна позвонить отцу. Седой примчался с телохранителями и врачом из травмпункта. При нем не ругался. Загрузили всех в джипы охраны и увезли к Седому домой. С заездом в больницу, где всех еще раз внимательно осмотрели и Толику загипсовали руку. Врач убедил Седого, что ничего страшного нет, класть в больницу никого не нужно, кроме Анатолия, но тогда взбрыкнул Толян. Прилюдно наорал на отца, и тот махнул рукой. Зато дома оторвался отец. Как он вопил! Аж слюной брызгал. Самое мягкое слово было «козлы», сына иначе чем придурком не называл. Зинку с хахалем трогать запретил: мол, сам выяснит, кто таков, и накажет по-своему. Уж больно ловким оказался и по описанию мутным. Опасался, что как бы это не ему, Седому, предупреждение. Потом всех развезли по домам. Толян, который напросился пацанов проводить, в машине шепнул Мокрому, чтобы тот с утра потерся возле Зинкиного дома. Напомнил, что она у отца живет. Ее отец в городе личность известная, одно время главным инженером на фабрике работал.

За два года службы опером следить Мокрый научился. Засек товарища неподалеку от дома Зины, заинтересовался, прогулялся за ним, срисовал нашу с Вересом встречу, доложил Толяну. В итоге Александру Сергеевичу устроили допрос с пристрастием.

План Толяна был прост: заманить, захватить и поднести отцу на блюдечке, предварительно «конкретно опустив». Буду брыкаться – завалить. Все возражения отвергал и пригрозил, что сам грохнет Мокрого и Бандероса, не посмотрит, что с юности дружили. А он может, ему отец все равно ничего не сделает, а сам Седой за ослушание не обязательно смертью наказывал – чаще деньгами; тем более Толян обещал все взять на себя. Ну не мог он простить унижения, никак не мог!