Фристайл. Сборник повестей (СИ) - Сергеева Татьяна Юрьевна - Страница 101

Мамин брак не был зарегистрирован, поэтому она не считалась матерью-одиночкой, никакой помощи от государства не получала. Имея фельдшерское образование, устроилась на Скорую помощь. После суточного дежурства — три дня выходных, мама была дома. Но те сутки, в которые она дежурила, Никита проводил сначала в круглосуточных яслях, потом — в круглосуточном садике. Это была страшная пытка. Вовсе не потому, что к нему там плохо относились, а потому, что там не было мамы… Если мамины дежурства выпадали на выходные, его забирала к себе тётя Наташа. Он вырос рядом с Лерой, которая была всего на полтора года старше. Муж тёти Наташи, дядя Валера (Валерий Викторович) относился к Никите по-отечески, он понимал интересы мальчишки лучше своей жены и даже мамы. Работал Валерий Викторович инженером в каком-то «почтовом ящике», как было принято тогда называть закрытые предприятия. Он рано научил Никиту играть в шахматы, и с удовольствием задавал ему всякие простенькие шахматные задачи, радуясь, когда он справлялся с заданиями. Но всё равно с мамой было лучше, поэтому, когда Никита был маленьким, он любил болеть. В таких случаях мама брала больничный и сидела с ним дома. Читала ему книжки, рассказывала всякие смешные истории про животных. Готовила вкусные обеды. Как бы сильно Никита ни кашлял, какие бы фонтаны ни били из носа, и как бы ни подскакивала температура, но мама была рядом, и это было главным. Иногда он болел достаточно тяжело — и корью, и краснухой, и ветрянкой, если её знаний не хватало, мама вызывала к нему «неотложку». И вот тут начиналось представление: как только доктор подходил к нему со шприцем, Никита поднимал такой визг, и так брыкался, что мама забирала инициативу в свои руки. Он прекрасно знал, что руки эти бывают, ох какие, твёрдые. Когда его капризы заходили слишком далеко, мама, чтобы сделать укол сама, могла прижать его к постели коленом так, что было настолько больно, что брыкаться не было никакой возможности. Обычно она ледяным тоном произносила одну и ту же фразу: «Сынок, если ты не позволишь доктору сделать укол, я его сделаю тебе сама…». Никита понимал, чем это грозит, и смирялся, безропотно подставляя свой зад. Но по больничному платили мало, и, когда Никита стал постарше, мама перестала его оформлять. По её просьбе, в виде исключения, заведующий станцией Скорой ставил ей в график только дневные дежурства, и ночами она была дома. Когда уходила на работу, оставляла на столе лекарства, три кучки таблеток на бумажках с указанием времени их приёма — утро, день и вечер, и часто звонила, проверяя его самочувствие. Никита рано научился зажигать газовую плиту, разогреть суп и котлеты для него не представляло никакого труда, даже при высокой температуре…

Мама звала его «Вёшенкой». Когда он был совсем маленьким, ему казалось, что это ласковое имя какого-то зверька, ему нравилось это прозвище. Но в классе третьем на уроке природоведения он спросил у учительницы, кто это такой — «вёшенка». Она засмеялась и объяснила ему и всему классу, что вёшенка — это вкусный, непривередливый гриб, который растёт на самом простом грунте — соломе, опилках, стружках, коре деревьев и даже на бумаге… Никита был разочарован. Только с годами он понял, почему его так звала мама.

— Красивая…

Вдруг услышал Никита, и вздрогнул. Он так задумался, что не услышал шагов за своей спиной. Оглянувшись, он увидел подвыпившего мужика средних лет, который сочувственно шмыгнул носом, указывая на фотографию.

— Сестра?

— Мама…

— Жалко… такая молодая…

Никита надеялся, что мужик уйдёт, но не тут-то было. Указав на его спортивную сумку, тот спросил.

— Дембель? Из армии?

Никита только кивнул.

— Понятно. Вернулся, а матушка — того… Давай помянем от души. У меня есть и стаканчик.

Мужик достал из-за пазухи початую бутылку водки и пластиковый стаканчик, дрожащей рукой плеснул в него из бутылки и протянул Никите — тот покачал головой. И вдруг в голове мелькнуло — а, может быть выпить? Вот здесь, на кладбище, с незнакомым мужиком, которому нет никакого дела до него, Никиты… Может быть после этого мятого пластикового стаканчика с алкоголем ему станет легче, отпустят эти клещи, которые сдавливают грудь вот уже полгода? Он даже протянул руку, но вдруг мужик произнёс сакраментальную фразу, которая заставила Никиту отшатнуться.

— Ты не бойся, это хорошая водка, не самопальная. Я её в гипермаркете покупал. «Столичная».

Мужик мало походил на посетителя гипермаркетов. Никиту как обожгло: не хватало ещё метиловым спиртом отравиться и ослепнуть или вообще помереть…

— Я не буду… — Буркнул он.

Взглянув в последний раз на надгробие мамы, он мысленно извинился перед ней, за то, что не может уйти от неё сейчас по-человечески. Привязался же этот алконавт! Очевидно, он постоянный посетитель кладбища — поминает всех усопших подряд, лишь бы у могилы кто-нибудь стоял. Никита подхватил сумку и быстро пошёл к выходу.

Как ни странно, после посещения кладбища стало как-то легче. Мысли начали принимать вполне реальное направление. Он стал думать о том, какой бедлам ждёт его в комнате, в которой он не был два года. Наверно, что-то придётся в ней убрать, что-то выбросить, что-то поставить на новое место. Он не смог открыть дверь подъезда, на ней стоял новый кодовый замок. Звонить наугад знакомым соседям по лестнице не хотелось. Пришлось ждать кого-нибудь входящего или выходящего. К счастью, дверь вскоре распахнулась и на пороге появилась его любимая учительница Нина Петровна, которая жила с ним на одной лестничной площадке. Это была очень удачная, хорошая встреча. Нина Петровна тепло обняла Никиту за плечи.

— Я ждала тебя, догадывалась что ты скоро приедешь. Прими моё самое глубокое соболезнование. Я любила твою маму.

Никита сглотнул и только опустил голову. Он не умел и не знал, как нужно отвечать на подобные слова.

— Никитушка, мне надо идти в садик за внучкой. У нас с тобой теперь много будет времени для разговоров. Код нашей двери… — она назвала цифры. — Запомнил?

— Да, конечно. Спасибо.

— Ну, устраивайся. Приходи в себя. И заходи в любое время, я тебе всегда рада.

Поднимаясь на пятый этаж своей «хрущёвки», Никита успел подумать, что ему всё-таки везёт на хороших людей, и Нина Петровна одна из них.

Учительница химии стала его классным руководителем вместо зануды-географички, когда он учился в девятом классе. Насчёт «учился» — это сильно сказано. Он, конечно, иногда осчастливливал школу своим присутствием, но прогуливал уроки безбожно. Нашлась подходящая дворовая компания. Спортом всерьёз он не занимался, но с удовольствием мотался с мальчишками на каком-нибудь пустыре с мячиком, хорошо играл в волейбол через сетку на школьном стадионе, легко попадал в баскетбольное кольцо. На уроках физкультуры прекрасно бегал стометровку, а зимой без проблем сдавал нормативы по лыжным гонкам. Мама работала сутками, особого контроля за ним не было. Но голова, в общем, неплохо соображала: спохватившись перед контрольной или какой-нибудь проверочной работой по математике или физике, Никита мог три дня, не отрываясь, просидеть над учебниками и взятыми на прокат тетрадками одноклассников (чаще — одноклассниц) и выползти к концу четверти на вполне уверенную тройку. Но химия ему нравилась — как правило, уроков Нины Петровны он не пропускал.

Несмотря на его бесконечные тройки по её предмету, и даже двойки за контрольные, она к нему благоволила, сокрушённо качала головой и безнадёжно вздыхала:

— Никита, я всё не теряю надежды, что ты возьмёшься за ум… А он у тебя ещё какой! У половины класса он отсутствует начисто, а ты бездельничаешь…

Никита диву давался, откуда у Нины Петровны такое представление об его умственных способностях. Ему было лестно и жаль свою наивную учительницу. Какое-то время он подтягивался, налегал на учёбу, получал отличные оценки и радостную улыбку педагога в знак поощрения, но потом становилось скучно, и он опять начинал получать двойки. В восьмом классе замаячила перспектива вообще остаться на второй год. Завуч школы вызвала маму на педсовет. Это было что-то ужасное: он, длинный и тощий балбес стоял посреди учительской, а вокруг сидели уже немолодые женщины- учительницы (педагогов — мужчин в школе не было) и между ними — мама. Она плакала от стыда и безнадёжности. Что она с ним могла поделать? Сколько слов, назиданий и угроз было сказано — всё бесполезно, как об стенку…