Выше звезд и другие истории - Ле Гуин Урсула - Страница 26

Еще не отойдя от сна, он бесстрастно сказал:

– Они приземлились.

Как она сказала, так он и сделал. Она же сказала ему увидеть во сне, что на Луне пришельцев больше нет.

8

Во время Второй мировой войны на материковой части США прямому нападению подвергся только Орегон. Японцы запускали воздушные шары с зажигательными бомбами, рассчитывая поджечь лес на побережье. Во время первой Межзвездной войны на материковой части США вторжению подвергся только Орегон. Виноваты, наверное, местные политики. Исторически главной задачей сенатора от Орегона было взбесить всех остальных сенаторов – вот почему на хлеб штата никогда не намазывают военное масло. Никаких стратегических запасов в Орегоне не хранилось (разве что сено), не было ни ракетных установок, ни баз НАСА. Штат оказался явно беззащитным. Прикрывающие его баллистические ракеты системы противоинопланетной обороны находились в огромных подземных шахтах в Уолла-Уолле (штат Вашингтон) и Раунд-Вэлли (Калифорния). С территории штата Айдахо, чуть ли не целиком превращенного в авиабазу ВВС США, с диким ревом вылетели огромные сверхзвуковые «XXTT-9900» и, надрывая все барабанные перепонки от Бойсе до Сан-Вэлли, помчались на запад в поисках кораблей пришельцев, если вдруг те проскользнули за непроницаемый щит ПИО.

Но у пришельцев было устройство, позволяющее перехватить управление баллистическими ракетами. В итоге, развернувшись где-то посреди стратосферы, те попадали там и сям по всему Орегону. На сухих восточных склонах Каскадных гор разгорелись адские кострища. Огненный вал смел Голд-Бич и Даллес. Прямого попадания в Портленд не было, но одна ядерная боеголовка случайно ударила в гору Худ недалеко от старого кратера и разбудила спящий вулкан. Он моментально задымился, по земле пошли судороги, и к полудню первого дня инопланетного вторжения – оно пришлось как раз на первое апреля – на северо-западном склоне открылась трещина и началось мощное извержение. Потоки лавы подожгли обезлесевшие и лишенные снежного покрова склоны, угроза нависла над жителями Зигзага и Рододендрона. Над вулканом сформировался пепельный столб, и над Портлендом, что в сорока милях от горы, скоро повис плотный серый смог. С приходом вечера ветер переменился на южный, воздух у земли немного очистился и в сгустившихся на востоке тучах стали видны мрачные оранжевые всполохи вулкана. Небо, полное дождя и пепла, гудело от двигателей «девять тысяч девятисотых», тщетно рыскавших в поисках пришельцев. С восточного побережья и из стран-союзников летели все новые истребители и бомбардировщики – эти часто сбивали друг друга. Земля вздрагивала от землетрясений, разрывов бомб и падений самолетов. Один инопланетный корабль приземлился всего в восьми милях от города, и юго-западная окраина обратилась в пыль, когда реактивные бомбардировщики начали методично утюжить зону площадью одиннадцать квадратных миль, в которой якобы находились захватчики. На самом деле вскоре поступили сведения, что корабля там больше нет, но надо же было что-то делать. Как обычно бывает при авиаударах, бомбы падали по ошибке и на другие районы города. В центре не осталось целых окон: их мелкие осколки покрыли центральные улицы слоем в один-два дюйма. Беженцам из юго-западного Портленда пришлось здесь идти; женщины в туфлях на тонкой подошве, полных битого стекла, несли детей и плакали от боли.

Уильям Хейбер стоял перед огромным окном своего кабинета в Орегонском онейрологическом институте и смотрел на разгорающиеся и гаснущие языки пламени внизу у доков и на кровавую зарницу извержения. В окне сохранилось стекло; рядом с парком Вашингтона еще ничего не приземлилось и не взорвалось, а сотрясения земли, из-за которых по берегам рек раскололись целые здания, здесь, на холмах, пока не натворили больших бед – только потрясли оконные рамы. Доносился еле слышный рев слонов из зоопарка. Иногда на севере появлялись странные фиолетовые отсветы – вроде бы над тем местом, где Уилламетт впадает в Колумбию, но в этих мутных, пепельных сумерках толком не разберешь. Обширные куски города остались без электричества и выглядели черными; другие слегка мерцали, хотя фонари не зажигали.

В здании института больше никого не было.

Весь этот день Хейбер пытался найти Джорджа Орра. Когда поиски не увенчались успехом, а продолжать их в условиях всеобщей истерики и распадающегося на глазах города стало невозможно, он пришел в институт. Идти в основном пришлось пешком, и это его сильно расстроило. Разумеется, у человека такого статуса, с таким плотным графиком был электромобиль. Но аккумулятор разрядился, а из-за толп на улицах пробиться к станции подзарядки не удалось. Хейбер был вынужден продолжить путь пешком: идти против потока, проталкиваться сквозь людей, смотреть им в лица. Настроение испортилось. Он не любил толпу. Но толпы схлынули, и дальше он шел один через огромный парк – лужайки, рощицы, заросли деревьев, – и это было куда хуже.

Хейбер привык считать себя волком-одиночкой. Он никогда не задумывался о женитьбе, не заводил близких знакомств и проводил напряженные исследования в то время, когда другие спят, – он не хотел обременений. Его половая жизнь сводилась почти исключительно к однократным встречам – с полупрофессионалами, иногда женщинами, иногда молодыми мужчинами. Он знал, в какой пойти бар, кинотеатр или сауну. Получал, что хотел, и быстро исчезал, пока ни у него, ни у партнера не успела возникнуть привязанность. Хейбер ценил свою независимость, свободу воли.

Но сейчас, оставшись один – один в огромном равнодушном парке, – он почувствовал себя ужасно и поспешил, почти побежал в институт, потому что больше идти было некуда. Здание встретило его молчанием и пустотой.

У мисс Крауч в ящике стола лежал транзисторный приемник. Он включил его на малую громкость, чтобы следить за новостями, да и просто слышать человеческий голос.

В институте было все необходимое: кровать (даже десятки кроватей), еда, автоматы с сэндвичами и газировкой для ночной смены в лабораториях сна. Но есть не хотелось. Он чувствовал не голод, а какую-то апатию. Он послушал радио, но оно его послушать не могло. Он остался совсем один, и в одиночестве все казалось не совсем реальным. Нужен был другой человек, хоть кто-нибудь, с кем можно было бы поговорить, кому можно рассказать о своих чувствах и так понять, чувствует ли он что-нибудь. Ужас одиночества едва не выгнал его на улицу обратно в толпу, но апатия пересилила страх. Он пребывал в бездействии, а за окном сгущалась тьма.

Красноватое свечение над вулканом то разрасталось до чудовищных размеров, то снова бледнело. Что-то массивное ударило по юго-западному краю города; из окна кабинета было не разглядеть, но вскоре подбрюшье туч окрасилось синеватым светом, исходящим, судя по всему, оттуда. Хейбер вышел в коридор посмотреть из другого окна и взял с собой радио. По лестнице тем временем поднимались люди, но он их шагов не слышал. И некоторое время просто молча их разглядывал.

– Доктор Хейбер, – сказал один из них.

Это был Орр.

– А, явились! – сердито сказал Хейбер. – Где вас весь день носило? Заходите.

Орр шел по лестнице прихрамывая, левая сторона лица у него распухла и была в крови, губа рассечена, передний зуб наполовину обломан. С ним была женщина, менее пострадавшая, но более изможденная – шла на дрожащих ногах, смотрела в одну точку. В кабинете Орр усадил ее на диван.

– Ушиб головы? – громко, тоном врача спросил Хейбер.

– Нет. Просто день тяжелый.

– Я ничего, – пробормотала женщина, ее била легкая дрожь.

Орр быстро метнулся на помощь, снял с нее отвратительно грязные туфли, укрыл лежавшим в ногах кушетки пледом из верблюжьей шерсти. Хейберу стало интересно, кто она, но он тут же прогнал эту мысль. К нему возвращалась обычная хватка.