Под цикадным деревом - Перетти Паола - Страница 4

Я к тому моменту пряталась под столом уже целый час. Я не любила ночь. По вечерам мама укладывала меня в кровать, гладила по голове, вставала с постели и выключала свет. Я жила в одной комнате с тетей Терпси; нам приходилось выключать весь свет, иначе она плохо высыпалась и на следующий день ей тяжело работалось.

Как только спальня погружалась во тьму, в животе сворачивался ужас и меня накрывала полная уверенность в том, что я осталась в мире одна.

Вот что происходит с людьми, которые ничего не слышат. У них развивается зависимость от света. По крайней мере, так было со мной до операции, возможно, потому, что моя семья всегда чрезмерно окружала меня объятиями, разговорами, яркими красками. Чтобы помочь, говорили они. Чтобы скрыть свое молчание, говорю я. Старались избавить меня от чувства неловкости, когда я пыталась угадать, обращается ли ко мне кто-нибудь. Мне дурно от одной только мысли о прошлом.

Чтобы заснуть в темноте, мне приходится перечислять вещи. В четыре года я перечисляла игрушечных далматинцев. У меня было восемь собачек, и я пересчитывала их не меньше сотни раз, повторяла их клички, прежде чем провалиться в сон.

Теперь же я вспоминаю римских императоров. Или фамилии знакомых в алфавитном порядке. Хотя больше всего люблю перечислять штаты Америки. Все время забываю Мэриленд, но, когда в третий или четвертый раз дохожу до Пенсильвании, точно засыпаю. Так что привычка к перечислению осталась, а вот к объятиям и звукам после операции я стала равнодушна.

Если я просыпалась посреди ночи и даже перечисление игрушек не помогало, я начинала звать маму:

– Мама… Мама…

Я звала ее до тех пор, пока у тети Терпси не заканчивалось терпение. Тогда она вставала с постели, подходила ко мне, баюкала и приносила попить воды.

Тетя почти сразу же засыпала. Я же пользовалась возможностью побыть недолго одной: брала любимую плюшевую собачку, чтобы не так сильно бояться, и спускалась на первый этаж. Довольно необычно, сказал бы Кай, ведь речь о человеке, который не переносит темноту.

Я заходила на кухню и залезала под стол. Уже почти рассветало, и вскоре все начинали стряпать, даже бабушка Бьянка, которая до конца своих дней жила на первом этаже. Она скончалась почти два года назад. Мне всегда казалось, что она хотела пожить подольше, и ей это удалось. Умерла она, когда ей было сильно за девяносто.

Когда у стола появлялись женские ноги, я перебиралась в центр своего укрытия, садилась по-турецки и выжидала. Свет падал красивый, оранжевый. Белая бумажная скатерть доходила почти до пола, окружала меня со всех сторон, и получался чудесный домик. Я рассказывала о нем в школе, описывала его Джаде – та была в восторге и каждый раз восклицала, что ей тоже хотелось бы забраться в укрытие под столом.

Каждый раз, когда мимо проходили тети, мама или бабушка, скатерть начинала колыхаться, то отдаляясь от меня, то приближаясь. Я играла, не позволяя ей меня коснуться, или угадывала, чьи ноги сейчас появятся.

Обычно больше всего двигались мама и бабушка Бьянка. Я наблюдала за ними. Мама носила красные туфли на двенадцатисантиметровых каблуках, а бабушка – черные с ремешками. Они шли каждая со своей стороны и встречались во главе стола – скорее всего, разворачивали пласты теста, раскатанного накануне вечером.

Я догадывалась о происходящем по игре света и движению воздуха. Ящик открывали и с силой задвигали обратно. Из холодильника веяло прохладой, жарко дышала распахнутая духовка, в которой пекся первый за день пирог.

Облака муки начинали оседать на пол. «Снег пошел, Понго», – шептала я своей собачке. Я не слышала звуков, но чувствовала вибрацию, когда полоски теста шлепались на скатерть, и видела тени, когда паста свешивалась со стола. Я до смерти их боялась, потому что днем раньше к нам приехала тетя Эвтерпа. На ней были фланелевые брюки, на шею она повязала желтый платок. Тетя без задней мысли посмотрела со мной страшный фильм про нападение анаконды. После него мне стало казаться, что длинные, широкие полоски нарезанной пасты шевелятся сами по себе, словно громадные змеи.

– Ты слишком оберегаешь девоньку, – рокотала тетя Эвтерпа каждый раз, когда приезжала в гости. – Она глухая, а не простофиля какая-то! Как она жить будет, если ей ничего не разрешают делать самой?

Она была сильной, наша тетя Эвтерпа. Меня поражала ее стойкость. И я предпочитала прятаться от тетушки в убежище.

По столу начинал кататься роликовый нож, он разрезал тесто на маленькие квадратики, на которые клали начинку для тортеллини. Только тогда я осмеливалась дотронуться до стола снизу и водила двумя пальцами от одного конца столешницы до другого, вслед за ножом. Все, что мне удавалось различить, – глухой, едва ощутимый звук вращавшегося лезвия, но я его слышала.

Когда тети заболели и им стало хуже, наш большой старый дом превратился для них в полосу препятствий. Сложно заставить подняться по лестнице человека, который с трудом переставляет ноги или уверен, что попал в плен к немцам, и поэтому изо всех сил цепляется за перила.

Но о ежедневном сборе за столом, неизменном ритуале, они помнили. Стол у нас самый простой, на нем хорошо видны сучки темного дерева, из которого его сколотили. Дедушка Беньямино получил его в наследство, когда у него родилась первая дочь, тетя Эвтерпа, в 1929 году. Его родители, прадедушка и прабабушка Флавиани, управляли крупной фабрикой по производству пасты, располагавшейся недалеко от Брешии, и обещали подарить им с бабушкой Бьянкой дом, если родится мальчик. В промежуток между 1929 и 1943 годами у бабушки и дедушки родились дочери Эвтерпа, Талия, Мельпомена, Терпсихора и моя мама Урания.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.