Под цикадным деревом - Перетти Паола - Страница 3

– Не трогайте девоньку! – громко скомандовала Мельпомена, усаживаясь на свое место.

Тетя Терпсихора в инвалидном кресле – она пересела в него несколько недель назад – скривилась и оглянулась в поисках девоньки, то есть меня.

– Девонька расстроилась! Нельзя ее расстраивать!

В ее мочках, вытянувшихся под весом бесчисленных побрякушек, качаются серьги, украшенные голубой эмалью. Эти мягкие белые мочки напомнили мне о детстве – о времени, которое я провела в пугающей тишине, прижимаясь к кому-нибудь из тетушек. Каждая ассоциировалась с чем-то особенным – прядью кудрявых волос, юбкой, накрашенными ногтями. Тетина мочка. Я прикасалась к ней и успокаивалась.

Талия заметила голубые сережки у сестры и закричала, что та их украла.

– Они мои! Мои, мои!

– Спросим у духов, – не к месту встряла Мельпомена.

– Нет! Нельзя проводить спиритический сеанс, только не сейчас, – рявкнула Талия, намереваясь вернуть сережки. – Здесь мужчины!

– Не волнуйтесь, синьоры, – сказал Кай, вставая, – мне пора.

Я решила воспользоваться возможностью и улизнуть.

– Подвезешь меня? – спросила я и, не дожидаясь, пока он скажет «ага», просочилась в коридор обуваться.

– Ты сегодня собираешься в университет? – спросил Кай, вытаскивая из кармана ключи от старого серого «Гольфа». Имя Кай в переводе означает «Океан», и этого достаточно, чтобы он считал себя самым крутым парнем на планете.

Я надела одну из своих восхитительных винтажных курток.

– Нет, сегодня я в магазин.

– Дорогая, ты уже месяц не ходила на занятия, – заметил мой друг с глазами цвета карамели.

– Ш-ш-ш, мама услышит. Я знаю, но, учитывая состояние тетушек и все остальное… Если я не пойду в магазин, никто не сходит. А он как-нибудь, но должен работать.

– Может, вам найти продавщицу?

– Подумаем об этом. Спасибо, что подбросишь.

– Ага, – ответил он, – но когда ты научишься пользоваться автобусом?

Я фыркнула и поправила волосы рядом с ухом, на котором у меня слуховой аппарат.

– Чтобы добраться до магазина, не нужно ехать на автобусе. Он совсем близко.

– Честное слово, не знаю, в кого девонька такая, – высказалась тетя Мельпомена, шаркая к нам. – Мы всегда ездили на общественном транспорте. Эвтерпа, можно сказать, вообще жила в этих, как их, поездах.

– Разумеется, я знаю, в чем дело: меня удочерили, – съехидничала я.

– Прекрати, – упрекнула меня мама из кухни.

Она закончила убирать со стола, и, без сомнений, вскоре она достанет из холодильника упаковки яиц. Я повернулась к двери, которая вела в маленькую комнату, где собрались старики. Комната пахла ими, пахла тальком марки Felce Azzurra и остановившимся временем.

– Будешь месить тесто?

– Да. У меня большой заказ на пасту этим вечером.

Я боюсь яиц. Самое время уносить ноги.

– Алоха![3] Скоро вернусь.

Я подошла к каждому: к дедушке, Талии, Мельпомене, Терпсихоре и маме – и по традиции чмокнула их. Затем поволокла Кая прочь, ухватив его за рукав пиджака, и заметила, насколько он возмущен таким обращением.

– Алоха, Урания. Спасибо за обед, было очень вкусно. Увидимся в следующий четверг. Учись!

Кай водит машину так же, как и одевается: аккуратно. На автобусе я бы действительно добралась быстрее, даже на двадцать третьем номере, который ходит по длинному маршруту.

Когда я пригласила Кая преподавать маме гавайский язык, я, конечно, не ожидала, что он одевается в костюмы из мериносовой шерсти и обожает все винтажное – в этом мы похожи.

– Помнишь, как мы встретились в первый раз?

Кай переключился с одной передачи на другую и невероятно плавно затормозил.

– Конечно, дорогая. Ты сразу же поняла, что на мне пальто из восьмидесятых, поэтому я согласился работать у тебя.

– Вообще-то ты раскритиковал мою парку. Ты сказал, что от нее пахнет травкой. А я упрашивала тебя помочь мне с мамой.

– Да, может, так оно и было.

Автомобиль сзади начал сигналить. Кай еще больше снизил скорость.

– Сколько прошло? Шесть месяцев?

– Да, шесть месяцев ты даешь уроки, а она так ничему и не научилась.

– Дело не в том, что она ничему не научилась, а в том, что она не хочет учиться. Она даже не записывает за мной, что довольно необычно, учитывая, что мы говорим о человеке, который боится потерять память. Что поделать. А в остальном как дела?

Мы остановились перед магазином.

– Хочешь узнать, как у меня дела?

– Вроде того. Как диссертация, пишешь? Все в порядке?

– Вроде того. Спасибо, что подбросил.

Я быстро вышла из машины, прежде чем он успел еще о чем-нибудь спросить, и открыла магазин ключами, которые раньше принадлежали бабушке Бьянке. На ключах вместо брелока висела обычная желтая лента. Кай опустил стекло, чтобы попрощаться.

– Хорошо тебе поработать. Не делай глупостей.

– Обещаю. А ты не ешь слишком много сладкого.

Мы всегда так прощаемся. Он знает, что глупость я совершу с той же вероятностью, с какой он дотронется до пирожного.

Я поступила на исторический факультет, потому что стремилась все держать под контролем, а это проще, когда работаешь с достоверными фактами. Я считаю, людьми правит хаос. Пугает не то, что уже произошло, а то, чему только предстоит случиться. Но для того чтобы подтвердить свою теорию, придется как можно дольше откладывать получение диплома. Мне кажется, это логично. Вряд ли тот, кто боится будущего, захочет ни с того ни с сего в нем оказаться.

Я отперла замки на витрине и закрыла сумку с курткой в подсобке. Взяла с собой книгу об острове Пасхи, которую нужно проанализировать для диссертации. Остров Пасхи – банальнее темы не придумаешь. Я специально выбрала ее, чтобы писать спустя рукава. Даже открывать книгу не стала, оставила ее в сумке. Шестнадцать часов одна минута: зашла синьора из дома напротив. В руках она держала список и холщовый мешок размером со сложенный парашют. Сколько ставим, что она за тортеллини?

«Здравствуй, дорогая, есть ли у вас анолини[4] со сливочным маслом и шалфеем? Мне нужно четыреста граммов. А еще дай баночку тех консервов, только маленькую, ага, а то в прошлый раз большая заплесневела в холодильнике… Понимаешь, я живу одна и не справляюсь с большой банкой…» – говорит она обычно.

– Здравствуй, дорогая, есть сегодня анолини с маслом и шалфеем? Мне четыреста граммов. А еще…

Я не вслушивалась. Самое приятное в работе здесь то, что я могу пропускать что-то мимо ушей и отвлекаться. Не нужно беспокоиться о том, что мне говорят. Клиенты всегда одни и те же. Изо дня в день.

Я отсчитала синьоре сдачу за пасту. Пока она медленно выходила из магазина, я перевернула страницу настольного календаря. Джада подарила мне ежедневный календарь, от которого каждый вечер, перед тем как лечь спать, нужно отрывать лист. Я же делаю это следующим утром. Мне и так нелегко отпустить прошлое, даже если речь всего лишь об одном дне.

28 апреля. Боже правый, почти три месяца я работаю здесь за тетушек, три месяца я не ходила в институт. С другой стороны, одногруппники меня не искали. Ни у кого нет моего номера.

Я же глухая. Люди считают глухих странными. Чтобы глухому жить счастливо, нужно родиться красивым. Я должна была вырасти другой. Мама, тети – все они были красавицами в моем возрасте. А я нет. Я не уродливая. Я никакая, а теперь даже и не глухая, больше нет. Я родилась глухой, а потом в семь лет меня прооперировали, и теперь я могу слышать. Все исправили. Так сказать.

Единственный минус работы в магазине – там нет нашего домашнего стола. В детстве я пряталась под ним с раннего утра. Мама думала, что темно в комнате из-за задернутых штор, – она отдергивала их, обычно на окне, выходящем в сад, и понимала, что на улице все еще не рассвело.