Новолуние - - Страница 18

Мы шли по короткому неосвещенному участку тротуара. Магазинчики по обеим сторонам улицы уже закрылись до утра, глазея на нас черными витринами. За полквартала от нас снова начинались фонари, а еще дальше ярко светились золотые полукружья «Макдоналдса», куда вела меня Джессика.

На другой стороне улицы показалось одно работающее заведение. Окна были закрыты изнутри, и в них горела неоновая реклама пивных брендов. Самая большая вывеска представляла собой название бара – «У Одноглазого Пита». Мне стало интересно, оформлен ли он изнутри как пиратский корабль, – снаружи ничего разглядеть было нельзя. Металлическая дверь оказалась приоткрыта, из-за нее на улицу струился неяркий свет, слышался гул голосов и звуки позвякивавших в бокалах кубиков льда. Прислонившись к стене рядом со входом, стояли четверо мужчин.

Я перевела взгляд на Джессику. Она быстро шагала по тротуару, глядя прямо перед собой. Испуганной она не выглядела – просто осторожной, пытающейся не привлекать к себе внимания.

Я машинально замедлила шаг, оглянувшись на четырех мужчин и испытав при этом сильное дежавю. Другая улица, другой вечер, но обстановка почти такая же. Один из них даже оказался невысоким и смуглым. Когда я остановилась и повернулась к ним, он с интересом посмотрел на меня.

Я уставилась на него, застыв на тротуаре.

– Белла, – прошептала Джесс, – ты что?

Я покачала головой, сама не зная, что делаю.

– По-моему, я их знаю… – пробормотала я.

Что я творю? Мне бы со всех ног бежать от этих воспоминаний, выбросив из головы этих прислонившихся к стенке мужчин, погрузившись в защищавшее меня онемение, без которого я не могла жить. Зачем я, как в тумане, ступила на мостовую?

Казалось, слишком много совпадений было в том, что я оказалась с Джессикой в Порт-Анджелесе на темной улочке. Я впилась глазами в коротышку, пытаясь совместить его лицо с воспоминанием о человеке, который угрожал мне той ночью почти год назад. Я гадала, смогу ли опознать мужчину, если это действительно он. Часть того вечера превратилась в размытое пятно. Мое тело помнило его лучше, чем мой разум: напряжение в ногах, когда я решала, то ли бежать, то ли постоять за себя. Сухость в горле, когда я попыталась как следует завизжать. Натянутая кожа на костяшках пальцев, когда я сжала кулаки. Холодок по коже, когда темноволосый назвал меня «крошка»…

В этих мужчинах крылась какая-то неясная и неопределенная угроза, не имевшая никакого отношения к той ночи. Она состояла лишь в том, что они были незнакомцами, что здесь темно и их больше, чем нас. Но этого оказалось достаточно, чтобы голос Джессики надломился от страха, когда она крикнула мне вслед:

– Белла, да идем же!

Я не обратила на нее внимания, медленно шагая вперед, и мои ноги словно действовали сами по себе. Я не понимала почему, но туманная угроза, заключавшаяся в этих мужчинах, влекла меня к ним. Это был неосознанный порыв, но я так давно не ощущала вообще никаких порывов… И я последовала ему.

В моих жилах билось что-то незнакомое. Адреналин, поняла я, чуть было не исчезнувший, заставлявший сердце стучать быстрее и сражаться с отсутствием ощущений. Вот ведь странно: откуда адреналин, если я не испытывала страха? Казалось, я слышала эхо того вечера, когда я стояла вот так, на темной улице в Порт-Анджелесе с незнакомцами.

Я не видела никаких причин для страха. Я не могла себе представить, что в мире осталось хоть что-то, чего надо бояться, по крайней мере, физически. Это было одно из немногих преимуществ положения человека, потерявшего все.

Я дошла до середины улицы, когда Джесс догнала меня и схватила за руку.

– Белла! Тебе нельзя в бар! – прошипела она.

– А я туда и не собираюсь, – рассеянно ответила я, стряхнув ее руку. – Просто хочу кое-что посмотреть…

– Ты что, спятила? – прошептала она. – Жить надоело?

Этот вопрос привлек мое внимание, и я впилась в нее глазами.

– Не надоело. – Голос мой звучал дерзко, но это была правда. Даже в самом начале, когда смерть, вне всякого сомнения, принесла бы мне облегчение, я не думала о самоубийстве. Я слишком многим обязана Чарли. И в большом долгу перед Рене. Мне надо было подумать о них. И я пообещала себе не делать ничего глупого или необдуманного. Только из-за этого я до сих пор и дышала.

Вспомнив это обещание, я ощутила больно кольнувшее меня чувство вины, но то, что я сейчас делала, не имело особого значения. Я вовсе не собиралась подносить бритву к запястьям.

Глаза у Джесс округлились, челюсть отвисла. Я слишком поздно поняла, что ее вопрос «Жить надоело?» был риторическим.

– Иди ешь, – успокоила я ее, махнув рукой в сторону фастфуда. Мне не нравилось, как она на меня смотрела. – Я тебя скоро догоню.

Я отвернулась от нее, снова вперившись в мужчин, бросавших на меня веселые и любопытные взгляды.

– Белла, прекрати сейчас же!

Я приросла к тому месту, где стояла. Потому что теперь меня остановил вовсе не голос Джессики. Этот другой голос звучал яростно, знакомо и дивно, мягко, словно бархат, хоть и гневно. Это был его голос – я очень старалась не произносить его имя даже в мыслях, – и я удивилась, что при его звуках я не упала на колени и не стала биться в конвульсиях на тротуаре. Но боли не было, абсолютно.

Как только я услышала его голос, все сразу прояснилось. Словно я вынырнула из каких-то темных вод. Я остро ощущала все вокруг – зрительные картины, звуки, не замеченный мною раньше холодный ветер, хлеставший меня по лицу, запахи, доносившиеся из открытой двери бара. Я в оцепенении огляделась по сторонам.

– Возвращайся к Джессике, – приказал чудесный голос, который все еще звучал рассерженно. – Ты же обещала – никаких глупостей.

Я была одна. Джессика стояла в нескольких метрах, испуганно таращась на меня. Прислонившиеся к стене незнакомцы растерянно глазели на меня, гадая, что это я делаю, стоя столбом посреди улицы.

Я тряхнула головой, пытаясь хоть что-то понять. Я знала, что его здесь нет, но все же он находился невероятно близко от меня, близко впервые с… с конца. Злость в его голосе означала беспокойство, та же злость, что когда-то была мне так знакома – и которой я не слышала, казалось, всю жизнь.

– Держи слово. – Голос угасал, словно в приемнике убирали громкость.

Я стала подозревать, что у меня начались галлюцинации. Вызванные, несомненно, воспоминанием, дежавю, странной схожестью ситуаций.

Я быстро прокрутила в голове возможные варианты. Вариант первый: я сошла с ума. Так дилетанты описывают людей, слышащих голоса. Возможно.

Вариант второй: мое подсознание выдавало мне то, что считало для меня желательным. Исполнение желания – мимолетное избавление от боли через принятие ложного посыла, что ему не все равно: жива я или умерла. Предположения, что бы он сказал, если бы: а) был здесь и б) его хоть как-то волновало происходящее со мной. Возможно.

Третьего варианта я не нашла, поэтому надеялась, что работает второй вариант и это мое подсознание просто немного съехало с катушек, а не стряслось нечто, из-за чего меня бы срочно требовалось везти в больницу.

Отреагировала я едва ли разумно, хотя и ощутила благодарность. Звук его голоса был тем, что я боялась утратить, поэтому я чувствовала себя несказанно благодарной за то, что мое подсознание цеплялось за этот звук куда крепче, чем разум.

Мне нельзя о нем думать. Этот запрет я старалась соблюдать очень строго. Конечно же, я срывалась – я ведь человек. Но мне становилось лучше, и поэтому теперь мне удавалось не испытывать боли по несколько дней подряд. Взамен я получала полное онемение. Между болью и пустотой я выбрала пустоту.

А теперь я ждала боли. Онемение исчезло – чувства мои необычайно обострились после стольких месяцев пребывания в тумане, – но обычная боль не появлялась. Единственное, что меня беспокоило, – это горькое разочарование оттого, что его голос угасал. Настало время выбора.

Умнее всего было бы вырваться из этой потенциально неблагоприятной обстановки, явно чреватой умственным расстройством. Было бы глупо следовать дальнейшим галлюцинациям. Но его голос угасал.