Семья Буссардель - Эриа Филипп - Страница 25

- Ничего не могла с собой поделать... Ничего не могла с собой поделать... Не могла...

Больше никаких объяснений меж ними не происходило. Решено было, что она уедет в следующее воскресенье и, значит, успеет проститься с Аделиной. Для детей придумали предлог, что она уезжает на родину, так как выходит замуж. Расставаясь с улицей Сент-Круа, она получила жалованье за год, полное приданое служанки и маленький подарок от каждого. Все это оправдывалось выдумкой о предстоящем ее замужестве. Кроме того, Батистина увезла с собой также гравюру "Страшный суд", которую Флоран отдал ей на память о покойной хозяйке.

VIII

На следующий год, в последний день пасхи, Рамело отправила детей покататься на "египетских горах" в саду Дельта. Прогулка была разрешена отцом. Он выдал на это денег Жозефе, наказав ей, разумеется, не потерять в толпе двух младших. Такого рода наставления, которые так часто давала некогда Лидия, стали обычными для вдовца Буссарделя. Ведь дети и дела составляли теперь всю его жизнь. Его мир имел два полюса: один на улице Сент-Круа, где жила его семья, а второй на улице Колонн, где находилась его контора. Он часто повторял это.

- А вы смотрите, - сказал он сыновьям, - не отходите от Зефы.

Он привык называть Жозефу именем, которое дали ей близнецы, когда были еще крошками.

- Не беспокойся, папочка, - сказала Аделина, натягивая перчатки. - Я послежу за ними.

Так же как и младшая сестра, она была отпущена домой на пасхальные каникулы. Жюли теперь училась в том же пансионе, но все не могла приноровиться к полусветским-полумонастырским порядкам, царившим в пансионе мадемуазель Вуазамбер. Девочка тосковала там. Если бы это заведение не находилось в предместье Бо Гренель, то есть так далеко от Шоссе д'Антен, что невозможно было привозить оттуда Жюли каждый вечер домой, а утром отвозить

Аделина, напротив, прекрасно приспособилась к пансионским порядкам. Строгое распределение времени, непреложное чередование занятий и отдыха, выгодные стороны прилежания, первенство среди младших благодаря возрасту, а среди сверстниц благодаря успехам, удовлетворенное тщеславие, которое так приятно щекотали похвалы за умение вызубрить урок и без запинки отбарабанить его перед всем классом, - все это вполне соответствовало характеру Аделины. Она была создана для такой жизни, она быстро научилась перешептываться, поверять подругам свои тайны и мгновенно застывать в позе примерной ученицы, улыбаться по заказу, делать почтительные реверансы, шпорить любезные слова и всегда хранить скромный вид. Белокурые косы ее оставались такими же светлыми, как в детстве, а у Жюли волосы стали каштановыми. Аделина была красивее младшей сестры, но лишена ее живости и очарования. Глаза были какие-то пустые и приобретали выразительность, только ми да опущенные ресницы скрывали их взгляд.

В пансионе известно было про каждую ученицу, велико ли состояние ее родителей; да об этом свидетельствовало и множество мелочей: все девочки носили форменные платья, но у одних эти платья были сшиты из дорогого левантина, а у других из полотна; по субботам и накануне всяких праздников за юными пансионерками приезжали из дому - кто в роскошной коляске, кто в простом извозчичьем фиакре, а некоторые приходили пешком. Сами воспитательницы выказывали ту или иную степень снисходительности к ученицам в соответствии с этим неравенством. У большинства товарок Аделины отцы были особы почтенные, занимавшие более видные посты, чем Флоран Буссардель, и более состоятельные, чем он; Аделина из-за этого не испытывала чувства унижения, наоборот, ей лестно было попасть в такую среду, и она весьма обдуманно выбирала себе подруг.

- Знаешь,- сказала она однажды отцу в воскресный день,- я очень подружилась с Селестой Леба - у ее папы самая большая нотариальная контора в Париже.

Она была счастлива, что может вертеться возле девиц из хорошего общества, у которых приданого будет в двадцать раз больше, чем у нее, но эта наклонность уживалась в ее юной душе с противоположной чертой, исходящей, впрочем, из одного и того же начала: Аделину тянуло к бедным девочкам, с которыми она могла в свою очередь разыгрывать из себя светскую барышню и, как ее богатые подружки, ослеплять их своим превосходством. Она расспрашивала этих обездоленных, обещала им свое покровительство, оказывала им маленькие услуги, но всегда тайком - чтоб не вызывать зависти у других, говорила она, а на деле - опасаясь скомпрометировать себя. И как раз эти снисходительные благодеяния особенно приятно щекотали ее тщеславие. Появляясь на улице Сент-Круа во всем блеске приобретенных в пансионе талантов, прекрасных манер и прекрасных знакомств, она желала властвовать над своими братьями, а те, случалось, восставали против ее притязаний. Однако Аделина была девицей тринадцати с половиной лет, а они еще малыши, о чем она постоянно им напоминала; чтобы придать себе больше авторитета, она не колеблясь взывала даже к памяти покойной матери, которой близнецы не знали. В конце концов братья покорялись ей.

Они без особого труда переносили ее господство, поскольку оно проявлялось не каждый день, не мешало им жить по-своему. Роль, взятая на себя Аделиной, становилась преградой между старшей сестрой и близнецами, ибо они считали ее из-за этого взрослой, что, впрочем, льстило ее тщеславию.

В то воскресенье она усердно притворялась, что катание на "египетских горах" не доставляет ей большого удовольствия; зато она могла на следующий день спокойно, с чистой совестью сообщить своим подругам: "Я водила своих младших братишек в сад Дельта, они там безумно веселились, а для меня время тянулось бесконечно!" Когда, возвращаясь с прогулки, свернули на улицу Сент-Круа, Аделина вздохнула с облегчением и заговорила о панно, которое она вышивала: изображение пасхального агнца со священной хоругвью... Ведь она обещала воспитательнице закончить эту вышивку на каникулах и привезти ее в пансион уже готовой. Ах, /ей просто не терпится сесть за пяльцы и поработать часок до ужина - тогда она успеет кончить.

В самом деле, было еще только пять часов. Маленький отряд Буссарделей, возглавляемый старшей сестрой, вошел в подъезд и стал подниматься по лестнице. На площадке, когда Аделина уже собралась позвонить у дверей их квартиры, послышались шаги: кто-то спускался со второго этажа. Аделина подняла голову и увидела отца и Рамело. Оба были в домашней одежде, без пальто и без перчаток, которые по правилам приличия полагалось надевать, даже отправляясь в гости к ближайшим соседям! Однако ни отец, ни Рамело не сказали, откуда они идут, только переглядывались с улыбкой. Это молчание, эта улыбка и хитрое подмигивание, казалось, говорили: "Ну, вот нас и поймали! Попробуй тут сохранить секрет".