Семья Буссардель - Эриа Филипп - Страница 153

- Амели! - сказал он, понизив голос. - Дайте же мне убедить вас. Вернитесь! Ну, ради меня! Прошу вас... Ради меня.

Былой красавец, многоопытный покоритель женских сердец в минуты их беззащитности понял свои преимущества. Еще сильный, еще гибкий, он не выпускает Амели, не разжимает рук, что-то шепчет ей на ухо под черным крылом ее распущенных волос, его щека, его усы, его дыхание щекочут ей лицо.

- Поверьте же мне, ну поверьте, - шепчет он и чувствует, что постепенно она смягчается, что слабеет ее напряженность. Откинув голову, он внимательно смотрит на нее. Она склонила шею, запрокинула лицо, веки у нее сомкнулись, рот полуоткрыт, вздернутая верхняя губка приоткрывает белые зубы, на одном резце видно темное пятнышко. Амели больше не борется, как будто лишилась чувств, но вот глаза ее открываются, останавливаются на том, кто держит ее, и вдруг с жалобным коротким стоном она сгибается и теряет сознание.

Буссардель подхватил ее. Она показалась ему тяжелой. Смотреть на него сейчас было некому, и он уже не разыгрывал из себя сильного мужчину; переступая мелкими шажками, с трудом донес ее до постели. Набросив ей на ноги плед, разыскал флакон с нюхательной солью и дал ей вдохнуть пары этого едкого вещества. Она тотчас пришла в себя. За окном слышался шорох и плеск сильного дождя; в комнату вливались благоухания земли, прохлада и бледнеющая синь рассвета. Влажная свежесть утра доносилась до кровати, и Амели в волнах длинных черных волос, доверчиво оставив руку в руке своего свекра, плакала тихими, спокойными слезами. На несколько минут она даже задремала, а проснувшись, сказала:

- Я пойду к себе, лягу.

Буссардель помог ей приподняться, потом встать на ноги. Она попробовала было подобрать и заколоть волосы, но руки не слушались ее. Бледная, словно после родов, в плаще рассыпавшихся волос, цепляясь за руку свекра, она шатаясь пошла к двери. Уже совсем рассвело; лампа, которую они забыли погасить, горела красноватым огоньком.

Чтобы добраться до спальни, ей надо было пройти через весь длинный коридор, в который выходили двери спален всего семейства. Амели и свекор двигались медленно. Несмотря на ранний час, дверь одной из комнат стояла настежь открытой - это была спальня Лоры, жены Луи-нотариуса. Все три тетушки, очевидно так и не ложившиеся, устроили там сторожевой пост и сидели живописной группой как раз напротив двери. Амели заметила наблюдательниц и для их успокоения мимоходом улыбнулась им.

На следующий день вечером при большом стечении публики, обычном по вторникам в театре Французской комедии, во время первого акта "Иностранки" Амели появилась в ложе, абонированной семейством Буссардель. Лора Буссардель и госпожа Миньои, приехавшие до начала спектакля, расцеловали Амели на глазах всего зрительного зала, и Лора, подвинув свой стул, заставила ее сесть между ними на передних местах. Тетя Лилина не пожаловала в театр ввиду характера поставленной пьесы, но на барьере ложи Амели ждала коробка засахаренных фруктов с визитной карточкой старой девы. За тремя дамами в полумраке поблескивали глянцем накрахмаленные манишки самого маклера, Луи-нотариуса и Викторена. Пришли еще Амори и его двоюродный брат Оскар; ложа Буссарделей была полна, и им пришлось стоять в аванложе. В третьем акте, не желая пропустить большой монолог Сарры Бернар, которым восхищался весь Париж, они отправились попросить местечка в ложе своих друзей, но к концу действия вернулись. В антрактах Буссарделей без конца навещали знакомые, в ложе тогда бывало так тесно, что хозяева выходили с гостями в фоне. Неприятные слухи прекратились.

Через некоторое время праздновали день рождения Амели (у Буссарделей всегда отмечали день рождения, а не именин), и в подарках, которые эффектно разложили на обеденном столе вокруг ее прибора, чувствовался отзвук большой тревоги, пережитой всем семейством. К уважению, которым давно уже пользовалась Амели Буссардель, теперь прибавилось своего рода боязливое почтение к ней: по ее воле великая опасность грозила ее близким, но, забыв о себе самой, она прогнала черную тучу, затянувшую семейный небосклон; угроза и последовавшее за ней благодеяние, бунт, а вслед за ним самоотречение усилили ее престиж. Со слов отца все уже знали, какую силу воли проявила Амели, восстав против него в ночном объяснении в Гранси, и какую упорную борьбу с нею пришлось ему тогда выдержать. Только Викторену развязка драмы представлялась в ином свете. Когда Амори, приехав из Берри, сообщил брату, что ему возвратили убежавшую жену, тот ответил: "Она все еще любит меня, готов держать пари!"

Все члены семейства Буссардель, собравшиеся вокруг Амели в честь дня ее рождения, старались напомнить о себе подарками, которые она рассматривала один за другим. Самый объемистый сверток лежал под ее тарелкой. Она развернула его последним, догадавшись по визитным карточкам, приложенным к остальным подношениям, что это был подарок свекра.

Наконец она раскрыла его: это был футляр, в котором лежало ожерелье из трех ниток крупного жемчуга. Ошеломленная, искренне думая, что тут какая-то ошибка, но нисколько не сомневаясь, что жемчуг настоящий, она подняла глаза и над корзиной цветов поискала взглядом главу семейства, напротив которого всегда сидела после смерти своей свекрови. Он с важностью ответил на ее взгляд и несколько раз склонил голову. Трепеща от волнения, со слезами на глазах, она позволила Каролине надеть ей на шею это колье из трех рядов жемчужин, которое, как она сказала, позднее перейдет к ее дочерям, затем, встав с места, обошла вокруг стола и подставила свекру лоб и он коснулся ее лба у корней волос долгим поцелуем, от которого она побледнела.

Подарок Амори состоял из квадратика бристольского картона, на котором было написано: "Талон на портрет во весь рост кисти Амори Буссарделя".

После обеда Амели отвела своего деверя в сторонку. - Дорогой Амори, не могу и передать, как я благодарна, что вам пришла эта мысль. Ведь вам придется в течение нескольких недель жертвовать ради сеансов часами своего досуга. Но хотите, чтобы я была еще более довольна? Перемените натуру: напишите портрет отца и подарите его мне.