Эхо между нами - Макгэрри Кэти - Страница 9

Мое сердце согревается от его слов.

– Я тоже тебя люблю.

Он вешает трубку, а я устраиваюсь в удобном кресле на колесиках из искусственной кожи и с высокой спинкой. Многие ребята моего возраста скорее всего испугались бы, останься они ночью одни в большом доме. Но с тех пор, как мы переехали сюда – а тогда мне было одиннадцать, – темнота меня не пугает. На самом деле в темноте ночи есть свое утешение. Она похожа на мягкое тяжелое одеяло. На объятия мамы.

Я кручусь в кресле, думая, что мне нужно найти кого-то для своего проекта. Кого-то с машиной, с кем будет легко встретиться, и кто охотно будет работать со мной, а еще будет полностью согласен с тем, что я хочу исследовать. Эта тема для меня – весь мир, буквально жизнь и смерть.

Мой мобильник вибрирует, и я смотрю на текст.

ГЛОРИ: «Тебе нужно связаться со мной. Я вижу в твоем будущем вещи, которые меня волнуют».

Меня тоже волнуют некоторые вещи относительно моего будущего.

Краем глаза замечаю какое-то движение. Тень. Я едва различаю размытое пятно, и оно устремляется из гостиной к лестнице, ведущей в фойе на первом этаже. Мое сердцебиение ускоряется. Уже за полночь. Это время, когда дом оживает. Без сомнений, я не видела детей с тех пор, как сама была ребенком, и жажду увидеть их снова.

Я встаю со своего места и медленно иду следом за странным движением. Нажимаю несколько кнопок, и сигнализация отключается. Открываю тяжелую деревянную дверь, отделяющую меня от остального дома, и с верхней площадки лестницы осторожно смотрю вниз, вглядываясь в темноту.

Слабый свет пробивается сквозь толстое витражное стекло над главной входной дверью, отбрасывая тени на коридор. Тут же воцаряется тишина. Такая громкая, что у меня даже болят уши.

Дети легко пугаются, поэтому я ползу вниз по лестнице, изо всех сил стараясь аккуратно распределить свой вес при каждом шаге, чтобы старые ступени не скрипели и не стонали.

Интересно, что видят дети, когда резвятся вокруг этого старого дома? Видят ли они этот дом таким, каким он был при их жизни? Неужели они потерялись в своих счастливых воспоминаниях? Потому что именно на это я и надеюсь – на смерть, затерянную в радостном сне.

Я прислоняюсь спиной к стене, закрываю глаза и прислушиваюсь. В это время ночи, именно в это время, я слышу их легкие шаги, постукивающие по твердой древесине. Иногда мне везет, и я слышу их хихиканье, а в редкие ночи, когда была младше, мне предлагали уникальную драгоценность – увидеть нечто большее, чем просто подол платья.

Я делаю глубокий вдох. Энергия дома окружает меня, и пронзительный детский крик разрезает тишину ночи.

Сойер

Вторник, 1 января:

Хорошо, дневник, я представлюсь. Меня зовут Эвелин. Мне уже 16 лет. У меня туберкулез, и в настоящее время я нахожусь в санатории «Рей Брук», пытаясь вылечиться. Ты должен хорошо хранить мои секреты, потому что я расскажу тебе то, о чем никто не должен знать.

Эвелин Баллак, 1918 год

Девушка сидит за большим рабочим столом и что-то записывает в дневник. Я стою в дверях, наблюдаю, слушаю, смущенный выражением счастья на ее лице. Оглядываю коридор и вижу измученных докторов, измученных медсестер, смертельно худых людей, расхаживающих взад и вперед по коридору. Кто-то кашляет. Это рваный, гортанный и отчаянный звук. Как будто кто-то тонет на суше. И все останавливаются и оборачиваются на шум.

Какой-то мужчина, спотыкаясь, выбегает из своей комнаты, чуть не налетая на меня, и я инстинктивно отшатываюсь и оказываюсь в комнате девушки. Мое сердце колотится в горле. Мужчина держится за грудь, царапая ее, как будто заставляя работать как нужно. Но он продолжает кашлять, делает маленький рваный вдох, а затем падает на пол.

Он болен. Они все здесь больны. Они были посланы сюда умирать, и я снова поворачиваюсь к девушке, а она все еще пишет и по-прежнему улыбается.

– Разве тебе не сказали? – спрашиваю я.

Девушка смотрит на меня снизу вверх и моргает, словно в замешательстве.

– Что сказали? – Ее интонация причиняет мне боль.

Что ты не можешь быть счастлива. Ты же умираешь. Я должен ей сказать. Кто-то должен ей сказать. Но почему это должен быть именно я?

Крик. Такой громкий, что все вокруг останавливаются. Они оборачиваются и смотрят на меня. Врачи, медсестры, пациенты, человек на полу. Их глаза широко раскрыты, рты тоже, как будто крик резонирует от всех них, но это один звук, один ужасающий вопль – и реальный мир врезается в меня.

Люси.

Мои глаза открываются, и я вскакиваю с матраса, лежащего на полу моей новой комнаты. Дневник Эвелин падает с моей груди.

Адреналин бурлит в венах. Кто-то причиняет боль моей сестре. Ее крик на мгновение обрывается, но через секунду снова разрезает пространство. Я пролетаю через свою комнату, хватаю бейсбольную биту у двери и закидываю ее на плечо, когда врываюсь в спальню сестры.

Кровать принцессы с белым прозрачным балдахином установлена в центре. Подушки, розовые простыни и одеяло откинуты назад, но моей сестры нет. К горлу подкатывает тошнота, и я борюсь с накатывающим на меня головокружением.

– Люси!

Шаги позади меня, снова шаги, и я резко оборачиваюсь в поисках угрозы. Но там никого нет. Темнота. Лишь слабый свет льется из коридора, ведущего в мамину спальню.

– Люси!

Крики. Крики моей сестры. Душераздирающие крики. Отчаянные! И паника, завладевшая всем моим существом, заставляет чувствовать, что я схожу с ума.

– Люси, ответь мне!

Дверь нашей квартиры хлопает о стену, и я подпрыгиваю. В проходе проносится тень, и я инстинктивно бросаюсь в погоню. Выбегаю в фойе, мои ноги стучат по полу. Боль отзывается в груди при виде еще одной тени, спускающейся по лестнице, и безумие в моей голове нарастает.

– Люси, ответь мне сейчас же!

Входная дверь дома распахивается настежь, в комнату вливается свет уличных фонарей, и сердце замирает при виде сестры. На ней длинная ночная рубашка, черные волосы спутаны, лицо красное. Она тяжело дышит, и слезы текут по ее щекам. Оказавшись у самого порога, Люси начинает выходить, и, когда рев, призывающий ее остановиться, вырывается из моего горла, тень на лестнице подскакивает к моей сестре.

Сердце замирает, Люси кричит, и я бегу, крепко сжимая пальцами биту с намерением убить. Затем перед сестрой возникает ореол красоты, и я резко останавливаюсь. Короткие локоны, нежные руки на трясущихся плечах сестры и тот музыкальный голос, который я слышал ранее сегодня – это не выговор, а успокоение.

– Все в порядке. Ты в порядке. Просто сделай глубокий вдох. Ты можешь это сделать. Попробуй сделать это со мной.

Люси задыхается, пытаясь дышать, а Вероника нежно перебрасывает ей волосы через плечо.

– Хорошо-хорошо. А теперь попробуй еще раз. Ты можешь назвать мне свое имя?

– Это Люси, – говорю я, опуская бейсбольную биту. Осматриваю фойе, коридоры и тени. Волоски у меня на шее встают дыбом, предупреждая об опасности. Инстинкты гудят, что есть глаза – невидимые глаза, – которые пристально смотрят на меня.

– Привет, Люси, я Вероника. Куда это ты так торопишься?

Люси трясется с головы до ног и пытается вырваться из рук Вероники, но девушка не сдается. Я благодарен ей за это, потому что могу немного прийти в себя, прежде чем подойти к ним. В воздухе витает что-то жуткое. Шестое чувство подсказывает мне, что что-то не так и здесь есть нечто, с чем я должен бороться.

– Отпусти меня! – Люси визжит, и это на нее не похоже. Она снова начинает плакать, и ее тело сотрясается от рыданий. – Мы должны идти! Оно приближается! Чудовище приближается!

– Тебе приснился кошмар? – спрашиваю я и, хотя нахожусь всего в нескольких шагах, снова оглядываюсь через плечо на нашу новую квартиру, которая почему-то выглядит темнее, чем несколько мгновений назад.