Долгая дорога домой - Бриерли Сару - Страница 6

Но время шло, и, вероятно, снова проявилось мое умение приспосабливаться, которое выработала у меня тяжелая жизнь в городке. И я начал думать, что, если не могу выбраться сам, тогда следует дождаться, чтобы кто-нибудь меня отсюда выпустил, а потом уж решать, как возвращаться домой. Я повел себя так, как повели бы себя мои братья. Они по нескольку дней кряду не появлялись дома; я тоже так смогу. Они научили меня, как находить место для ночлега, я уже раньше сам о себе заботился, искал еду, попрошайничал. И, может быть, на этом же поезде, что увез меня от дома, я смогу вернуться домой. Я сел и стал смотреть в окно, пытаясь думать только о мире, что проносился за окном. Посмотрим, к чему все это приведет.

В конце концов пейзаж стал более сочным, зеленым. Появились покрытые буйной растительностью поля и высокие деревья без веток, а лишь с огромными пучками листьев наверху ствола. Когда из-за туч выглянуло солнце, все за окном стало ярко-зеленым. Я увидел обезьян, бегающих по спутанным лианам по обе стороны железнодорожной колеи, удивительных ярких птиц. Повсюду была вода: в реках, озерах, прудах и на полях. Это был новый для меня мир. Даже люди казались немного другими.

Через какое-то время поезд начал проезжать через маленькие городки, и я видел детей, играющих рядом с рельсами, пока их матери готовили еду или стирали на крыльце. Казалось, никто не замечал одинокого ребенка в окне проносящегося поезда. Города становились все больше и были все ближе друг к другу расположены, полей уже не было, исчезли открытые пространства, а взамен появились дома, целые улицы, дороги, машины и рикши. Здания были большими, намного больше, чем дома, я видел автобусы и грузовики и еще железнодорожные пути, по которым тоже неслись поезда; повсюду были люди, много людей, я еще никогда не видел столько народу и представить себе не мог, что так много людей может жить в одном месте.

Наконец поезд замедлил ход и я понял, что, скорее всего, мы подъезжаем к очередной станции. Неужели мое путешествие на этот раз подошло к концу? Вскоре поезд стал едва тащиться по рельсам, а потом неожиданно дернулся и остановился. Широко распахнутыми глазами я смотрел через прутья решеток на окнах на толпы людей, роящихся на платформе, тянущих за собой чемоданы. Повсюду сновали люди, сотнями, может быть, даже тысячами, и внезапно открылась одна из дверей в моем вагоне. Ни секунды не раздумывая, я бросился по проходу и соскочил на платформу. Наконец-то я был свободен.

И только когда мои родители в Хобарте указали мне место на карте, висящей на стене, я узнал название города, куда приехал. И даже если бы тогда мне его назвали, для меня бы это было пустым звуком – никогда раньше не слышал я о таком городе. Но я прибыл в место, которое называлось Калькуттой, – в разросшийся мегаполис, известный плотностью населения, грязью и ужасающей бедностью, – в один из самых опасных городов в мире.

Я был босой, в грязных черных шортах и белой рубашке с короткими рукавами и оторванными пуговицами – и, кроме одежды, у меня не было ничего. Ни денег, ни еды, ни каких-либо документов, удостоверяющих личность. Я был голоден, но, поскольку привык недоедать, большой проблемы пока в этом не было. Разумеется, я нуждался в помощи.

Я обрадовался, когда вырвался из плена, но испугался огромной станции и толпы, которая, казалось, могла меня раздавить. Я стал в отчаянии смотреть по сторонам в надежде увидеть пробирающегося сквозь толпу мне на помощь Гудду, как будто он тоже мог оказаться запертым в вагоне этого поезда. Но вокруг мелькали только незнакомые лица. Меня парализовало от страха, я понятия не имел, куда идти и что делать, только инстинктивно отошел в сторону, чтобы не оказаться на пути у спешащих людей. Я стал выкрикивать:

– Гинестли? Берампур? – в надежде, что кто-то подскажет мне, как туда добраться.

Но никто из кишащей вокруг людской массы не обращал на меня ни малейшего внимания.

В какой-то момент поезд, на котором я приехал, отправился дальше, но я не заметил, как это произошло. А даже если бы и заметил, сомневаюсь, что решился бы вновь запрыгнуть в вагон после того, как столько времени просидел там взаперти. Я был напуган настолько, что не мог пошевелиться, опасаясь, что, если уйду отсюда, станет только хуже. Я оставался на платформе, время от времени выкрикивая: «Берампур!»

Меня накрыла какофония: люди кричали друг на друга, собирались группками поболтать – я не понимал, о чем они говорят. Большинство из них были очень заняты своими делами, одни в невероятной давке пытались сесть в вагон или сойти с поезда, другие изо всех сил старались оказаться там, где им было нужно, и как можно быстрее.

Пару человек остановились, заслышав мой скулеж, но мне удалось выдавить из себя лишь что-то наподобие «поезд, Гинестли». Большинство просто качали головой и шагали дальше. Один мужчина спросил:

– Гинестли – это где?

Я не понял, что он имел в виду: для меня Гинестли был просто… домом. Как я мог это ему объяснить? Он нахмурился и пошел дальше. Повсюду было много детей, просящих подаяние, ищущих все что угодно, как делал дома мой брат. Я был всего лишь еще одним бедным ребенком, который что-то выкрикивает, но слишком маленьким, чтобы кто-то остановился и прислушался к нему.

Я по привычке держался подальше от полиции. Я боялся, что меня могут арестовать, как однажды поступили с Гудду. Его арестовали за то, что он украл на вокзале зубные щетки и пасту, и полиция бросила его за решетку. Там он просидел три дня, прежде чем мы узнали, где он находится. После этого случая мы избегали людей в форме – кондукторов, полицейских. Мне даже в голову не пришло, что они могут мне помочь.

Я оставался на платформе, даже когда все ушли, мне так и не удалось привлечь к себе внимание окружающих. Я то засыпал, то просыпался, не в состоянии ни двинуться, ни придумать, что делать дальше. Миновал еще один день, я – уставший и несчастный – уже отчаялся получить помощь. Кишащие на станции люди теперь были для меня не людьми, а некой огромной неделимой массой, на которую я никак не мог повлиять, – как, например, на реку или небо.

Одно я знал наверняка: поезд, который привез меня сюда, и есть тот поезд, который может отвезти меня обратно. Дома было так: поезда, идущие в сторону, противоположную той, куда ты ехал, возвращались обратно по другой колее. Но я заметил, что в конце пути находилась станция, куда прибывали поезда, а потом они, пыхтя, двигались назад, в ту сторону, откуда прибыли. Раз мне никто не ответил, куда едут поезда, я сам это узнаю.

Поэтому я сел на следующий же прибывший на станцию поезд. Неужели все настолько просто? Пока поезд громыхал по рельсам, я получше рассмотрел станцию: огромное красное здание с множеством арок и башенок, я раньше никогда такого высокого здания не видел. Я побаивался этой громадины и надеялся, что навсегда уеду отсюда, от этого невероятного скопления людей. Но примерно через час поезд прибыл на свою конечную станцию, где-то на окраине города. Затем паровоз переставили и он отправился назад, к огромному вокзалу.

Я сел на другой поезд – история повторилась. Может быть, нужный мне поезд отходил с другой платформы? Дома на станции платформ было много, и на каждой, казалось, стояли разные поезда. В некоторых было много вагонов с купе, и носильщики помогали пассажирам садиться, а были и поезда, в которых каждый вагон был забит теснящимися на лавках людьми. На одном из таких поездов я сюда и приехал. Количество поездов пугало, но один из них обязательно довезет меня домой, нужно только не опускать руки.

И я не опускал. Каждый день – день за днем – я выезжал из города на разных поездах.

Боялся, что вновь окажусь запертым в вагоне, поэтому путешествовал только днем. В начале каждого путешествия я с надеждой вглядывался в пейзажи за окном, думая: «Да, да, это очень напоминает дом, я видел это здание или эти деревья раньше…» Иногда поезд достигал конечного пункта назначения, а потом отправлялся назад. Бывало, что он оставался на конечной станции и я оказывался в незнакомом безлюдном месте до следующего утра, когда поезд возвращался. Сходил я с поезда раньше, чем тот достигал конечной станции, только когда наступала ночь. Тогда я прятался под скамью на вокзале и, чтобы меня трудно было увидеть, сворачивался калачиком. К счастью, на улице было не очень холодно.