13 сектор. Следствие против знатоков - Левандовский Михаил - Страница 5

— Не могу разговаривать, Александр Михайлович, — сказал он, уткнув нос в единственную бумагу на поверхности вдвое большего, чем у меня, но девственно чистого стола и старательно изображая занятость, — жди вызова. Вверх ногами у меня читается не очень хорошо, но разглядеть, что старательно изучаемый секретный документ был прайс-листом на роботы-пылесосы — как-то получилось. Стараясь не показывать, что нервничаю, я отправился в свой аквариум.

На площади перед моим окном мальчики и девочки шли в школу, милиция проверяла нелегальных мигрантов, не очень симпатичные модели раздавали рекламки. Они стоят здесь не первый день и всякий раз пытаются всучить мне какой-нибудь пробник, когда я выхожу из офиса. В сентябре еще можно устраивать рекламные акции на открытом воздухе.

Прошло четыре часа. Я набрал внутренний номер — в секретариате трубку не сняли. Сотрудники смотрели на мою дверь с опаской — а зайти боялись. Приближалось время обеда. Слышал я подобные истории. Быть вызванным в момент обеда не хотелось. Какие варианты? У нас есть вендинговый автомат. С тех пор как мы перенесли его в здание клиентского зала, доходы от него выросли в несколько раз. В этот день клиентам остался только кофе — все плюшки и ватрушки вместе с очень солеными чипсами и колбасками из автомата перекочевали на мой стол.

В восемнадцать ноль пять (мало ли как установлено время в системе автоматического учета) я собрался на улицу. Завтра решил прийти с увлекательным детективом и бутербродами, но наверху не выдержали — зазвонил телефон. Секретарша вице-президента произнесла строгим голосом:

— Александр Михайлович, поднимитесь к Сергею Геннадьевичу немедленно. Он сказал — немедленно.

Я пошел на второй этаж. В кабинет меня пустили не сразу.

— Подождите.

Хотелось сказать, что жду весь день, но понял: нервничать ни в коем случае нельзя, надо собраться, пересчитать узоры на паркете второго этажа, успокоиться. Минут через двадцать дверь открылась, оттуда показался Стукалин.

— Заходи, Александр Михайлович, разбираться будем.

Пол в кабинете был выложен фигурным паркетом— разноразмерными восьмигранниками. Черный цвет сочетался с янтарным. На отделку денег не пожалели. Расположенный прямо над моим, кабинет коммерческого вице-президента был гораздо серьезнее. На площадь выходило не окно, не стеклянная стена, а эркер. У предыдущего вице-президента подоконник эркера, симулируя важность его работы, был завален папками со счетами. Рядом с ними находился моднейший дирижабль — акустическое устройство для айфона.

А вот у нынешнего вице-президента, Сергея Геннадьевича Ефимова, на подоконнике стояло полтора десятка фотографий в изогнутых рамках, на которых позировал он сам и некоторое количество высокопоставленных лиц: одни были одеты в штатское, другие носили на плечах большие звезды, — но все до одного они отличались широкими щеками, хорошо известным мне типом глазок, повидавших на своем веку много разнообразного насилия, которое оставило в них свой характерный несмываемый след, и не сходящим с лица выражением абсолютной уверенности в собственных силах.

Моим руководителем Ефимов стал несколько месяцев назад. Сейчас он сидел спиной к своему шикарному эркеру, подчеркивая этим, по всей вероятности, то, что следить за суетой на площади ему некогда. Основной его работой было выступление в многочисленных комиссиях и подкомиссиях.

Волосы цвета старой, но очищенной от патины меди, с легким уклоном в рыжину, скрывали седину и подчеркивали выразительные черты его лица: хорошо вылепленный нос, голубые глаза, морщины, похожие на шрамы. Белокурая бестия на славянский лад, да и только. Орел. Или нет — лев зимой. Фигура и осанка пятидесятипятилетнего человека, не брезгующего удовольствиями, хорошо сохранились, более того — выглядели превосходно.

Сергей Геннадьевич был одет в обычный светлый Zara. Он никогда не носил ничего остромодного, объясняя: «Самое модное в человеке — фигура. На мне Zara сидит так, как на вас Ermenegildo Zegna никогда не будет». И был прав.

Начальник окинул меня недобрым взглядом с прищуром, который сделал его лицо значительно старше.

— У тебя две минуты, пиши заявление. Это для тебя сейчас лучший выход.

— С какой стати, Сергей Геннадьевич? В чем вы меня обвиняете? У меня плохие бизнес-показатели?

— О них мы поговорим отдельно. План у тебя не вполне амбициозный, вот и показатели хорошие.

— А рост в восемь раз с начала года — не амбициозно?

— На твоем месте да с такого низкого старта я мог бы в сто раз лучше сделать. Впрочем, это к делу не относится. Либо заявление, либо уголовка.

Я уже понял, что работать в компании больше не буду, поэтому уходить надо спокойно и обстоятельно. Хотят уволить — окей, будем расставаться. Чего цирк-то устраивать?

— Так в чем дело? — спросил я.

— Ты пытался кинуть компанию на два миллиона с лишним.

— Каким образом?

Сергей Геннадьевич был «до исторического материализма» — то есть, тьфу, до капитализма — милиционером. И свои привычки сохранял.

— Ты кто такой, чтобы я с тобой разговаривал и вообще что-то объяснял?

— Я один из директоров этой компании, — ответил я, будто отстранился от места, где все еще работал, употребив «этой» вместо «нашей». — И если вы хотите что-то мне сказать, то будьте любезны соблюдать приличия.

— Сегодня ты в тюрьме будешь ночевать.

— «Будете». Кроме того, вы понимаете, что если я сегодня туда попаду, то завтра вы встретитесь со мной там же?

— Сергей Геннадьевич, что же так жестко? — сказал стоявший сбоку Стукалин. — Давайте поговорим с Сашей. Может, он по глупости так сделал, вот и вляпался?

Сейчас Стукалин примитивно разыгрывал схему плохого и доброго следователя, но подлинный характер Владимира Николаевича был известен всей компании, особенно несчастным секретаршам. На доброго следователя он никак не тянул.

— В чем дело? В чем вы меня обвиняете? — снова спросил я.

— Ты застраховал одну и ту же машину два раза. Точнее, пытался застраховать. Вот запись! — почти закричал Сергей Геннадьевич.

— Я свою машину страховал один раз. Зачем мне два? Вот машина, она стоит у нас, из окна видно. Вот оформленные.

— А это показания сотрудницы. Она говорит, что ты машину две недели назад застраховал. Ты думаешь, что спокойно можешь украсть у компании деньги, разыграв похищение? Или катастрофу, с полной утратой товарной стоимости?

С авариями, в которых машина превращалась в гору искореженного железа, действительно часто мухлевали как любители, так и профессионалы. Первым предстояло знакомство с мальчиками Стукалина, потом милиция и суд. Участи вторых никто не знал. Ходили слухи, что их покрывает кто-то из непростых людей.

— Сергей Геннадьевич, будьте любезны называть меня на «вы» и по имени-отчеству.

— Не буду, Саша. Пиши заявление об уходе по собственному желанию или садись в тюрьму.

Дело было плохо. Я понимал, что речь идет не о простом увольнении. То, что работать с Ефимовым мне остается недолго, было ясно с того момента, как он пришел в компанию. Он был убежденным сторонником теории о том, что во всех бедах виноваты исключительно масоны. Я, по мнению «некоторых ученых», на пятьдесят процентов относился именно к этому разряду людей.

Недавний разговор о том, сколько выгоды приносит работа руководителем прямых продаж и обустройство нового контакт-центра — и что все приличные люди делятся — не оставлял сомнений в том, что в списке приличных меня нет.

Однако я всё-таки ждал бонус в размере трех окладов и отдыха на островах. Хотел опробовать описанный в интернете туристический рай, потому что дальше Европы я не был.

— В последний раз спрашиваю: будешь подписывать? — стукнул по столу Сергей Геннадьевич.

— Нет, не буду.

— А ты понимаешь, что мы всем расскажем, как ты пытался нас кинуть?

— Я про компанию тоже много знаю…

— Вот это ты зря сказал. Ты давно ног не ломал?

— Вы, кажется, что-то о тюрьме говорили? Вот так туда и попадают.