Адептус Астартес: Омнибус. Том I (ЛП) - Паррино Джо - Страница 1263

— В запыленном, давно пустующем трюме, Отец Гиранар опустился на колени и начал молиться. Несколько десятков лет назад это место ломилось от боеприпасов, провизии и запчастей, но сейчас о нем вспомнили лишь несколько членов экипажа из тех, кого спрашивали, не найдется ли места, где можно разместить паломников Слепого Воздаяния. А эти паломники сейчас становились на колени на своих ковриках или погружались в чтение священных книг, готовя души к священной обязанности лицезреть великий судебный процесс. Никто и не подумал о том, чтобы сказать им, когда должен начаться суд, но паломников это не волновало. Они были готовы всегда.

— Отец Гиранар, тот самый человек, который говорил с кастеляном Левкронтом, был самым старым среди паломников, да и немногие из них могли похвастаться молодостью. Старик настолько хорошо знал молитвы, что ему приходилось прерываться и задумываться над словами, останавливая их скольжение по накатанным дорожкам разума. Пробормотав, что воля Императора является его собственной волей, Гиранар заставил себя сделать паузу и задуматься над смыслом фразы. У него нет собственной воли, он является вместилищем для высшей силы, его собственные желания и стремления давно умерли и были заменены намерениями Императора.

— У старика был при себе молитвенник, но он не открывал его уже тридцать семь лет. Потому что знал наизусть.

— Закончив вечернюю молитву, Гиранар встал.

— Поднимите знамена, — сказал он.

— Этого остальные паломники не ожидали. В обычную процедуру это не входило. Спустя несколько наполненных суматохой мгновений знамена Слепого Воздаяния были развернуты и подняты.

— Теперь это место священно, — сказал Гиранар. Голос его был ломким и слабым, но все слушали настолько внимательно, что даже с громкоговорителем его нельзя было бы услышать лучше, — настало время исповеди.

— Исповеди, отец? — переспросил брат Акулсан. Он был дьяконом Слепого Воздаяния, присматривающим за немногими постоянными храмами, которые они установили на мирах, где проводили некоторое время. В паломничестве типа этого он становилсял вторым лидером, гарантией авторитета Гиранара.

— Точно, — ответил Гиранар, — самой важной исповеди. Во всех нас гнездится грех. Нам предстоит столь важное дело, что сегодня каждый выскажется вслух.

— Я много раз принимал исповеди, — сказал Акулсан, — и испытывал от этого такую гордость, что со временем она сама стала греховной, снова и снова требовала исповедей. Я чувствую, что какая — то часть меня опасна и глубоко сокрыта, хотя сама мысль об этом может быть полна гордыни.

— Сестра Солейс? — сказал Гиранар.

— Каждую ночь я молю о прощении за свои неудачи, — ответила сестра Солейс охрипшим от бесконечных молитв голосом. Люди, незнакомые со Слепым Воздаянием, иногда удивлялись тому, что Солейс женщина, поскольку ее голос был бесцветным, как у старика, а под одеждой невозможно было определить пол. Большинство людей вообще не подозревали, что в Слепом Воздаянии есть женщины.

— Я очень хочу от них освободиться. Что я могу рассказать такого, в чем не исповедаюсь каждую секунду?

— Вы знаете, — сказал Гиранар, — о чем я говорю, — прежде он стоял на коленях, но теперь поднялся. Старик никогда не был высок, а теперь годы и вовсе согнули и иссушили его. Но, тем не менее, паломники смотрели себе под ноги или отводили взгляд, словно находясь в присутствии Астартес.

— Хотя большая часть вашей души может отрицать это. И вы молите Императора о том, чтобы это не было правдой. И вы заставили себя забыть все, кроме его тени, все же все вы знаете, о чем я говорю.

— Паломники молчали. Тишину нарушал только далекий гул двигателей «Фаланги» и пульсирование устройства для регенерации воздуха.

— Тогда я начну, — сказал Гиранар, — о, Император, я повествую Тебе о своих темных делах и бедности недостойного служить Тебе духа. Моя исповедь идет из тех далеких времен, когда я впервые облачился в рясу Слепцов. Когда я спал, ко мне в келью явилась сокрытая мраком фигура. Я уверен, что это был другой брат Ордена, хотя и не знаю его имени. Возможно, это был тот же самый отец, который наставлял меня на наш путь. Он ничего не сказал, лишь поставил чашу на плиту, на которой я спал. Скажите, братья, не рвется ли из вас наружу признание, похожее на мое? Не звучит ли в вас хоть эхо узнавания, хоть память уже и исчезла?

— Паломники молчали. Они были столь увлечены словами Гиранара, что даже имперские святые, сойди они в тот момент с небес, и то не смогли бы нарушить их концентрацию.

— Тогда я продолжу, — сказал старик, — Жидкость в чаше была темной и холодной. Фигура жестом предложила мне отпить. Я так и сделал, потому что испугался. И тут в мой разум хлынул ужасный водопад знания. Я видел разрушение и страдание! Но видел и пользу, которая из этого выйдет, видел, как очищаются грешники, и сгорает мертвая плоть этого вздутого Империума. Видел, как Ангелы Смерти, личные воины Императора, предстают перед судом, и видел роль, которую нам предстоит сыграть. Грех, который я признаю, состоит в том, что я с той самой ночи знал, что это время придет, и что Слепое Воздаяние должно не только проследить за тем, как вершится правосудие, но и сотворить по воле Императора жестокое и ужасное деяние. Эта тайна хранилась в моей душе. Знание, что придет день, когда все эти видения обратятся в явь. Это моя исповедь. Кто вслед за мной расскажет о своем грехе? Кто?

— В течение нескольких секунд царила тишина. Затем поднял руку один из паломников, брат Сеннон, один из молодых братьев, присоединившихся к Слепому Воздаянию несколько лет назад.

— Я пил из чаши, — сказал он дрожащим голосом, — Я видел…, я видел «Фалангу». Я думал, что это золотой орел, символ присутствия Императора, но… когда увидел этот корабль, сразу понял: что бы с нами ни случилось, оно случится здесь. И это будет кошмарно. Я видел пламя, кровь и истерзанные тела. Астартес бьются друг против друга. Этой жестокостью, возможно, удастся предотвратить великую несправедливость. И… Отец Гиранар, я уверен, что должен погибнуть.

— Брат Сеннон, — сказал Гиранар, — ты проявляешь храбрость не по годам и не по уму. Признаться в этом здесь, перед своими братьями — акт великого мужества. Кто еще может проявить подобную доблесть? Сеннон определенно не единственный, кому есть в чем признаваться.

— Я тоже, — произнесла сестра Солейс, — видела то, что должна сделать. Это действительно ужасно. Но это явилось мне во время молитвы. Ощущение жгучей боли в висках, а затем, когда чувства пришли в норму, начались видения. Я видела «Фалангу» и все то, о чем вы говорили. Я скрывала это так долго потому, что боялась. Думала, что одна такая. Считала, что, если обо всем рассказать, меня обвинят в порче, поэтому держала все в глубинах души. И только сейчас признаюсь в этом.

— Звучали все новые голоса. Многие выпили из предложенной чаши. Некоторые имели внезапные видения во время болезни или молитвы. Кому — то снились вещие сны. Все скрывали увиденное, и все видели одно и то же. «Фаланга». Огонь и война. Разрушение. И каждый был абсолютно уверен, что видел волю Императора. Все паломники выкрикивали свои признания, наконец, освобождаясь о темных мыслей, сидевших внутри с самых дней послушничества.

— Гиранар поднял руку, призывая к молчанию.

— Исповедь окончена, — сказал он, — кто — нибудь из вас сомневается в том, что он должен сделать? Нет ли таких, кто не может понять собственную задачу в нашем последнем акте поклонения?

— И снова ответом была тишина.

— Хорошо, — сказал Гиранар, — значит, воля Императора должна быть исполнена, какой бы ужасной она ни казалась. Также правда то, что многие из вас умрут, хотя, я вижу, что страх смерти вас не посетил.

— Лучше умереть, — ответил Брат Акулсан, — чем жить с невыполненным долгом.

— Хорошо, — повторил Гиранар, — Значит, мы с вами думаем одинаково. А теперь, давайте помолимся.