Слепая любовь - Лагутина Елена - Страница 32

— Да ты сама знаешь... Андрей.

— А что — Андрей?

— Он ведь там живет.

— Да не смеши, родная. Он живет в Нью-Йорке, а статуя Свободы...

— Там же. Там же, Полина. Ты разве этого не знала?..

— Не знала... Я думала, в Вашингтоне. Да это не важно. Послушай, Нью-Йорк — мегаполис, огромный город! Тысячи, миллионы людей, больше, чем в Москве! Представляешь? Не встретишь ты его, не бойся.

— А я — боюсь.

— Чего?

— Того, что не встречу. Вдруг я его не встречу, Полина? — И она рухнула на диван, обессиленная, скомкала в руке край подушки и разрыдалась.

Больше к этому разговору не возвращались. Полина прекрасно знала, что у Данки — один шанс на миллион, поэтому не могла ничем ее утешить, не могла обнадежить. Данка дала, свое согласие на отъезд только ради Артема. Документы были оформлены в максимально короткий срок — оставалось дождаться, пока вся съемочная группа и аппаратура будут подготовлены. Эти дни она жила как во сне. Так и не затянувшаяся рана снова начала кровоточить, ни дня, ни ночи не проходило без мучительных воспоминаний. Надежда, загораясь, тлела, и она в который раз говорила себе, что в одну реку нельзя войти дважды. То, что было, — уже было. Теперь у него другая жизнь, возможно, ребенок... То вдруг все ее существо начинало бунтовать, ей казалось, что все эти долгие месяцы она шла к тому, чтобы этот день наконец настал, что судьба наконец сжалилась над ней, подарив ей шанс снова обрести любимого человека. И тут же вспоминались слова Полины: Нью-Йорк — мегаполис, тысячи, миллионы людей — не бойся, ты его не встретишь... Не встретишь. Конечно же, ей глупо надеяться на то, что она его встретит. Но она не могла ничего поделать со своей глупой надеждой, она вдруг стала слабой. С каждым днем становилось все тяжелее — к дню отъезда она так вымотала себя, что ею овладело полное равнодушие.

День этот был каким-то суматошным. Полина суетилась, нервничала, Артем легонько обнимал ее и шептал, что скоро вернется, — Данка, отгородившись ото всех стеной своего страха, не успела заметить, как Артем и Полина наконец стали близки. На улице стояла страшная жара, ветер был горячим. Полина долго и старательно собирала Данкины вещи, долго не могла найти в шкафу ее любимую заколку для волос, отчаялась, расплакалась... А к середине дня, как раз ко времени отъезда, у нее от волнения так разболелась голова, что она даже не смогла поехать в аэропорт, чтобы проводить их. Они распрощались, присев на дорожку. Полина чмокнула подругу в подставленную щеку, ощутив тут же на своей щеке холодок ее сомкнутых губ.

— Все будет в порядке. Знаешь, вообще не думай об этом. Положись на судьбу, ведь в жизни всякое бывает...

Данка кивнула, вцепившись в руку Артема. Она больше не выпускала ее — ни по дороге в аэропорт, ни в аэропорту... И только в тот момент, когда объявили посадку, Артем вдруг вспомнил, что совсем забыл купить в киоске какую-то исключительно важную и необходимую ему в Америке российскую газету. Он оставил Данку невдалеке от выхода, строго-настрого велел ей не двигаться с места, сказал, что быстро вернется.

Он ушел, и она тут же почувствовала дрожь в коленях. Ноги подкашивались. Куда она едет, зачем? Разве можно быть такой жестокой по отношению к себе? Ведь это жестокость — снова давать себе надежду. Она прекрасно знала, что с надеждой жить легче, но расставаться с ней так больно... Так зачем же заставлять себя страдать?

Решение пришло внезапно — она сама не понимала, не сознавала отчетливо, что она будет делать, но в какой-то момент поняла, что эта поездка не состоится. Никогда, ни за что в жизни она не поедет туда, где — теперь она точно это знала — мог бы наконец состояться печальный финал ее жизни... Нет, уж лучше она будет — жить так, как живет. А значит, ехать нельзя. Нужно остаться.

Сделав первый шаг, она вдруг вспомнила свой поход в парикмахерскую — первые самостоятельные шаги в черной пустоте, которая за прошедшие два года стала такой привычной... Она дойдет, нужно только сделать это побыстрее, пока не заметил Артем, потому что она не сможет объяснить ему все так, как есть... Лучше — потом, после того, как улетит этот чертов самолет, но только не сейчас. Только не сейчас... Шаг, другой, третий... Она не чувствовала уверенности, никак не могла почувствовать пространство, пробить эту черную дыру — а ведь до этого у нее всегда получалось... Она прошла не больше пяти метров, сделала десять, может быть, пятнадцать шагов. Она шла медленно, неуверенно... И в следующее мгновение наткнулась на чью-то дорожную сумку, покачнулась и едва не упала.

Тридцать второй, тридцать первый, тридцатый, двадцать девятый... Скоростной лифт спускался вниз, методично отсчитывая этажи. Рабочий день был закончен.

На Ист-Ривер, прямо под окнами секретариата, его ждала служебная машина. Но в тот день ему не хотелось садиться в душный, хоть и освежаемый потоками искусственного свежего воздуха из кондиционера, но все-таки душный салон. В любом случае он всегда сможет остановить такси.

Холодная ясность очертаний гигантского комплекса Генеральной Ассамблеи не смогла обрести художественной выразительности — хотя, с другой стороны, строгость в данном случае была определенно более уместной. Ведь тридцатидевятиэтажное здание между 42-й улицей и Ист-Ривер — это не собор и не художественная галерея.

По другую сторону зданий Ассамблеи находились более живые здания — если, конечно, такое понятие вообще применимо к зданиям. Все это он видел уже тысячи раз, холодноватые и немного чопорные красоты нью-йоркской архитектуры уже перестали поражать и волновать его воображение — за прошедшие два года он стал воспринимать их привычно. Он просто устал — но так не хотелось идти домой, вечер был таким тихим, прохладным и влажным. Голубая, в редких белесых прожилках мелководья, вода в реке, строго очерченный рамками сероватого бетона бледно-розовый пласт вечернего неба, закат, отражающийся сотнями огней в окнах небоскребов... Серые птицы носились над водой хаотично, как будто обезумевшая толпа со всех сторон швыряла в реку камни. Здесь тоже было небо, была река и птицы. Можно было закрыть глаза и услышать шум московской улицы — память его была жива и щедра на картины из прошлого. У него всегда получалось легко — просто закрыть глаза, и вот уже река Гарлем — американская река — начинала шуметь как-то по-особенному, и снова — набережная, московская Замоскворецкая набережная...

За прошедшие два года он успел узнать, что такое ностальгия. Узнать и привыкнуть жить с этой тоской — она стала его постоянной спутницей, с каждый прошедшим днем напоминая о себе все чаще и настойчивее. От нее никуда нельзя было деться — зря говорят, что со временем ко всему привыкаешь. К чему угодно — но только не к этому... Старое здание издательства «Макгро» — аскетичный небоскреб, признанный шедевр архитектуры лет Великого кризиса, — вызывало в его душе настоящий страх. Он ничего не мог с этим поделать. Он видел только мертвый улей, покинутый пчелами по непонятой, какой-то таинственной и страшной причине. Он старался не смотреть на это здание, старался не проезжать мимо. Старался смотреть на людей, на лица, искал — чаще всего напрасно — улыбки жизни и радости... Но увы — знаменитая, широкая и белозубая американская улыбка, обитательница рекламного мира, нарисованная, но не живая. В жизни все было по-другому. Люди не спешили дарить кому-то свои улыбки, им было не до улыбок — здесь, как и везде, жизнь была полна проблем.

Он еще некоторое время побродил по городу, затем остановил такси и поехал в квартиру. Катя обычно говорила — «домой», но он никак не мог перебороть себя и назвать их жилище домом. Там был комфорт, был даже уют, но какой-то не домашний, а искусственный уют. Все было слишком правильным, слишком идеально сочеталось...

Хотя, конечно же, дело было совсем не в этом. Он это знал — и она тоже это знала. Только об этом всегда молчали. Никогда не говорили ни слова — как будто знали, что потом уже ничего не поправишь. Молчание — последний шаг, отделяющий их от пропасти. Но пока ни один из них не был в силах шагнуть в эту пропасть, предпочитая не смотреть вперед, а оглядываться назад, пытаясь рассмотреть что-то важное, что-то главное, что может спасти или хотя бы отдалить неминуемое. Но сзади была пелена — а впереди пропасть. Они были молчаливыми союзниками, лицедеями в одном театре. Они поддерживали друг друга, когда одному вдруг становилось тяжело играть, прятались друг от друга, когда тяжело было обоим, и продолжали яркими и пестрыми мазками грубоватой кисти рисовать свою жизнь. Они привыкли к этому, хотя каждый где-то в глубине души знал, что рано или поздно придется подвести черту, знал и надеялся на то, что сделать это придется не ему. Так проходили дни.