Сиротский Бруклин - Летем Джонатан - Страница 19

Несмотря на то, что имя Джерарда Минны было напечатано на визитной карточке компании «Л amp;Л», мы видели Джерарда только два раза, причем не при погрузочных работах. В первый раз мы встретили его в 1982 году, в доме матери Минны, на Рождество.

Карлотту Минну звали Старой Печкой. Судя по словам Минны, под этим именем ее знал весь Бруклин. Она была кухаркой, работавшей в собственной квартире, готовя множество порций соте из овощей, фаршированного перца, разливая по банкам суп из требухи, за которыми у ее дверей постоянно выстраивалась целая очередь покупателей. Большей частью то были женщины-соседки, не успевавшие готовить сами, или одинокие мужчины – молодые и пожилые, игроки в гольф, уносившие тарелки с едой с собой в парк, любители бегов, которые брали с собой еду на ипподром и ели, стоя рядом с беговыми дорожками, парикмахеры, мясники и подрядчики, которые поглощали приготовленную Старой Печкой еду, сидя на больших ящиках у черных дверей своих заведений. Котлеты они складывали пополам, как вафли, и жадно набрасывались на них. Как они все угадывали, когда еда будет готова и по какой цене будет продаваться, я так никогда и не понял. Наверное, у Старой Печки была телепатическая связь с ее клиентами. Она действительно готовила на старой печке, а также на небольшой эмалированной заляпанной пригоревшими соусами плите с четырьмя горелками, где в кастрюльках вечно булькала какая-то еда. Гигантская печка никогда не остывала, и вся кухня светилась, как от жара доменной печи. Да и сама миссис Минна на вид казалась испеченной – ее лицо потемнело и сморщилось, как подгоревшая булочка. Случая не было, чтобы мы пришли к ней и у ее дверей не стояло бы нескольких покупателей. Миссис Минна всегда упаковывала и нам с собой полные судки еды, хотя я никак не мог взять в толк, как ей это удавалось: она никогда не готовила лишнего и зря не тратила ни щепотки муки. Когда мы приходили к ней, Минна сам начинал бурлить, заводясь от собственных разговоров. Он весело подшучивал над всеми, кто собирался в квартире – над мальчиками-посыльными, постоянными клиентами, незнакомцами (если допустить, что в доме оказывались люди, которых Минна не знал), пробовал все блюда и давал советы по приготовлению каждого из них, отщипывал кусочки от всех составных частей и катал шарики из теста. При этом Минна умудрялся щекотать и ласкать Карлотту, он то и дело поглаживал ее щеки и уши, отряхивал муку с ее смуглых рук. Она же редко – во всяком случае, на моих глазах – принимала его знаки внимания или вообще замечала его присутствие. И ни разу при мне Карлотта Минна не произнесла больше одного слова.

В то Рождество Минна привез всех нас в квартиру Карлотты. Наконец-то мы ели за ее столом. Для начала мы отодвинули в сторону ложки для соусов и мелкие судки для специй, чтобы они не загораживали место для тарелок. Минна стоял у печки, пробуя бульон, а Карлотта встала за нашими стульями и, глядя, как мы пожираем мясные тефтельки, то и дело поглаживала испачканными в муке руками наши головы и шеи. Мы делали вид, что ничего этого не замечаем – нам было стыдно показать друг другу, что мы поглощали эти робкие ласки с такой же жадностью, с какой уписывали ее мясной соус. Но мы так и таяли под ее руками. В конце концов, было же Рождество. Мы чавкали, ухмылялись, толкались ногами под столом. В кармане я тайком поглаживал рукоятку своей вилки, стараясь двигать пальцами в такт движениям Карлотты, и едва сдерживался, чтобы не вскочить с места и не кинуться к ней. Я сосредоточился на своей тарелке – еда была для меня верным исцеляющим бальзамом. А она все продолжала ласкать нас. Мы бы пришли в ужас, если бы взглянули на ее руки поближе.

Заметив, что она делает, Минна сказал:

– Тебе нравится это, да, мам? Я весь сиротский Бруклин привел к тебе сегодня. Веселого Рождества.

Мать Минны издала едва слышный вздох. Мы с новой силой набросились на еду.

–  Сиротский Бруклин, – повторил незнакомый голос.

Это говорил брат Минны, Джерард. Мы и не заметили, как он вошел. Посвежее, повыше Минны. Но у него были такие же темные глаза и волосы, такой же кривой рот, такие же крепко сжатые губы. На нем был коричневый кожаный пиджак, застегнутый на все пуговицы, а руки он засунул в карманы брюк.

– Так это и есть твоя маленькая двигательная компания, – проговорил он утвердительно.

– Привет, Джерард, – поздоровался Минна.

– С Рождеством, Фрэнк, – рассеянно произнес Джерард Минна, не глядя на брата. Зато его проницательные глаза по очереди цепко ощупали каждого из нас. Несколько минут – и он узнал всю нашу подноготную. Во всяком случае, так нам казалось.

– И тебя с Рождеством, Джерард, – отозвался Минна. – Где был?

– Наверху, – ответил Джерард.

– Что? С Ральфом и остальными? – Я различил какие-то новые нотки в голосе Минны – льстивые и угодливые.

– Более или менее.

– Послушай, может, хотя бы ради праздника ты станешь поразговорчивее со мной? А то вы с мамой тут как монастырские затворники живете.

– Я принес тебе подарок. – С этими словами Джерард вручил Минне толстый белый конверт – в таких рассылают постановления суда.

Минна хотел было вскрыть его, но Джерард остановил брата, сказав покровительственным тоном старшего:

– Не стоит. Спрячь его пока.

Только сейчас мы поняли, что все вчетвером не сводим глаз с братьев. Одна лишь Карлотта не обращала на них внимания – она была занята тем, что накладывала полную тарелку всевозможной снеди для своего старшего сына.

– Заверни мне это с собой, мам.

Карлотта снова застонала и закрыла глаза.

– Я вернусь, мама, – пообещал Джерард. Подойдя к матери, он положил ей руки на плечи точно таким же жестом, как это недавно делал Минна. – Просто мне надо повидаться с несколькими людьми, вот и все. Я вернусь к вечеру, а ты развлекайся тут с этими сиротами.

Взяв из рук Карлотты завернутую в фольгу тарелку, Джерард ушел.

– Ну, что уставились? – прикрикнул на нас Минна. – Ешьте!

Он засунул белый конверт в карман пиджака. Конверт почему-то напомнил мне о Матрикарди и Рокафорте, об их стодолларовых купюрах. Брикфейс и Стукко, поправил я себя мысленно. А потом Минна потрепал нас по затылкам, правда, куда более энергично, чем это делала Карлотта, а золотой перстень на его среднем пальце больно оцарапал мне кожу.

То, как Минна вел себя с матерью, по-моему, каким-то странным образом напоминало его обращение с женщинами. Наверное, уместнее было бы назвать их его «подружками», но он сам никогда так не говорил, и мы редко видели его с одной и той же девушкой дважды. Это были девушки с Корт-стрит – те, что украшали бильярдные и фойе кинотеатров, уходили с работы из бакалейных лавок, не сняв с головы нелепых бумажных колпачков, красили губы помадой, не переставая жевать жвачку; те, чьи чуть тяжеловатые, но все же элегантные тела просовывались в окна машин, когда они подавали пиццу водителю или, выгибаясь, ставили ее на прилавок; те, которые смотрели на нас сверху вниз, словно мы все были четырех футов росту. Минна явно учился с каждой из этих девиц в средней школе и знал их всех без исключения.

«Мы с Сэнди учились вместе в шестом классе», – говорил он, ероша ей волосы и приводя в беспорядок ее одежду. «А это Лиза, – заявлял Минна в другой раз. – Она частенько колотила моего лучшего друга в спортивном зале». В его присутствии девушки так и сыпали остротами, а Минна облеплял их словами так же, как знамя на ветру облепляет древко, ловко дергал их за лифчики цепкими пальцами, прижимал к себе сразу по две красавицы, обняв их за бедра, отчего они едва не падали. Девицы никогда не смеялись – они лишь закатывали глаза и отталкивали его. Или не отталкивали. Мы наблюдали за всем этим, изучали их равнодушную женственность и безумно хотели добиться их расположения. У Минны был особый дар: он пользовался их вниманием, почти не прилагая к тому усилий; поэтому мы запоминали все его движения и пытались скопировать их, почти неосознанно молясь о том, чтобы у нас получилось.