А и Б сидели на трубе… - Смехова Алика Вениаминовна - Страница 1

Алика Смехова

А и Б сидели на трубе…

Глава 1. Год Свиньи

Зазвонил мобильный. Арина открыла глаза и увидела, что еще нет и девяти. Кто это в такую рань? Оказалось, Валентин, старинный знакомый. Он занимался организацией корпоративов и время от времени подкидывал работу.

– Привет, что у тебя четвертого ноября?

– Свобода.

– Есть халтурка, с предоплатой.

– Я тебя знаю: нет предоплаты – нет бизнеса.

– Смотри, усвоила! И как обычно, десять процентов… на повышение моего благосостояния… Ну ты понимаешь…

– Понимаю. А кто?

– Газовщики. Даже босс заглянет, мини-олигарх Борис Вальтер.

– Не слышала.

– Услышишь. Согласна? Будь в семь часов в «Доме Армии».

«Что это за компания, “Эол”? Что-то из греческой мифологии», – подумала Арина и решила: «Эол» так «Эол», были бы деньги. Своему концертмейстеру Татьяне она звонить не стала: знала, что четвертого той не будет в Москве. Пришлось обращаться к Женечке, с которой она работала в театре. Женечка была хорошей пианисткой, но Арина многое бы дала, чтобы в театре не знали, на каких мероприятиях она выступает и в каких концертах участвует.

Арина Шутова была известной оперной певицей, матерью чудного мальчика Алексея, женой Толика и владелицей небольшого, но уютного двухэтажного дома на Рублевке. Как многие меццо она была высокой, темпераментной женщиной с темными волосами и пышной грудью и прекрасно знала, что чертовски хороша – в свои тридцать восемь лет.

Толик стал ее мужем случайно, хотя, как известно, все и всегда начинается будто бы случайно. Встретились они в общей компании в караоке-баре. Крупные черты лица, пухлые губы, голубые глаза, широкие скулы, русые волосы – словом, личность исключительного обаяния. Он спел ей из Пугачевой: «Ты, теперь, я знаю, ты на свете есть… и все, чего хочу я…». И понеслось.

У Арины и в мыслях не было выходить за Толика замуж: он был хорошим, добрым, но уж очень от земли, из другого мира. «Толик, что дерет через столик», – грубовато представлялся он, не имея в виду ничего предосудительного.

Но очень скоро Арина обнаружила, что беременна, и ей вдруг остро захотелось своего дома, мужа, ребенка, а главное – покоя. Захотелось забыть прошлое и начать жизнь как в романе: уютный бюргерский дом, тепло камина, кухарка готовит ужин, а подрастающий ребенок сидит у отца на коленях в ожидании матери, которая возвращается из театра с цветами от поклонников. «Вот оно, счастье», – подумала Арина и объяснила Толику, что рожать будет обязательно, а решение о том, жить ли им вместе, должен принять он. Толик долго не тянул, сказал, что о такой жене можно только мечтать, и предложил незамедлительно узаконить отношения.

Все месяцы беременности он выгуливал жену, нежно заботился о ней и повторял: «Что бы ни было – это наш… мой ребенок!» Потом, белый как мел, сидел в роддоме, а когда наконец, увидев ребенка, сказал: «Смотри, а пацан-то… похож на меня!» – Арина поняла, что Толик поначалу не был уверен в своем отцовстве, хоть никогда и не говорил ей об этом. Проявленная им деликатность тронула ее сердце и укрепила надежду на грядущее семейное счастье.

После родов бархатный голос Арины стал еще более благородным, мощным, у нее появился полетный тембр, и отныне она чаще пела в театре ведущие партии. Теперь у Арины были и любимая работа, и надежный тыл. А главное – отныне ее жизнь не была построена на вранье, и очередной Новый год она встречала не одна.

В прошлом у Арины была десятилетняя связь с Семеном, успешным финансистом, одним из банкиров-первопроходцев. Они встретились, когда она была еще студенткой. Семен был приятелем отца и почти его ровесником. Собственно, поэтому они и познакомились. Она влюбилась, как это бывает в юности, – безоглядно, не задумываясь о том, насколько перспективны эти отношения. Семен был для нее не только любимым мужчиной, но и наставником. Он буквально показал ей мир: они много путешествовали, объехали пол-Европы, были в Штатах, Латинской Америке. Семена вдохновляло присутствие в его жизни юной талантливой девушки, и он с удовольствием, когда мог, проводил с ней время. Совсем еще неопытная Арина старалась соответствовать его вкусам и взглядам. Он например считал, что артистка не имеет права одеваться в ярлыки и этикетки и называл мещанством безрассудную приверженность брендам. «Какими бы ни были вещи хорошими и дорогими, на них не должно быть ничего написано», – любил он повторять. Они вместе открывали для себя новые страны, и он учил ее наслаждаться увиденным и познанным, понимать толк в еде и напитках. Для нее эти поездки были особым счастьем еще и из-за возможности хотя бы во время поездки ни на минуту не разлучаться с дорогим ей человеком.

Очень долго ей удавалось скрывать эти отношения, пока наконец все не вылезло наружу. Тогда она впервые жестоко поссорилась с отцом. Александр Илларионович кричал, что эта связь до добра не доведет, а Арина еще громче требовала от отца, чтобы он не вмешивался в ее личную жизнь. С того дня отношения с отцом безнадежно испортились, хотя оба они тяжело это переживали.

Семен ни в чем Арине не отказывал. Она одевалась лучше всех в консерватории, а потом и театре. И все бы хорошо, если бы не суровый запрет касаться главной темы: финансист был привязан к жене и разводиться не собирался. Под запретом были и разговоры о ребенке, о котором мечтала Арина. И когда она все же забеременела, оказалась перед дилеммой: или мать-одиночка без выходного пособия, или все как всегда, но только вдвоем, «без приплода», как говаривал Семен, добавляя: «Я не смогу смотреть жене в глаза. Она мне этого никогда не простит».

Праздники Арина ненавидела. Больше всего – Новый год. Это было третьей запретной темой, и десять новогодних вечеров она оставалась одна, потому что ни на Новый год ни на Восьмое марта Семен, человек по-немецки пунктуальный и ответственный, ей на глаза не появлялся. Любимый с детства запах елки, внесенной с мороза в теплый дом, как и запах мартовских мимоз, стал для Арины запахом одиночества.

Семен умножил свой капитал на дефолте 1998 года. О том, что должно было случиться, он знал заранее, а многие знания, как оказалось, умножают не только печали, но и деньги. Печали достались Арине. С новыми деньгами обновился и Семен: однажды, накануне ее тридцатилетия, он явился к ней с дорогим подарком и сообщил, что ушел от жены и намерен жениться на девятнадцатилетней модели. А вскоре в новой семье Семена родился сын. Арина же осталась одна, с небольшим коттеджем на Рублевке и скромным счетом в швейцарском банке. Так что знакомство с Толиком стало для нее избавлением от одиночества, а беременность – неожиданным и очень своевременным сюрпризом.

Если к музыке вообще Толик был просто равнодушен, то оперу от всей души ненавидел. Первое время, когда Арина по утрам распевалась под душем, он даже стучал ей в дверь и просил петь потише. «Соседей разбудишь!» – весело кричал он. Толик вообще любил изо дня в день повторять одни и те же шутки. «Вот я слушаю тебя и принимаю вид дохлого барана», – раздражался он, когда Арина пыталась обсуждать с ним свою работу над новой ролью.

Зато он прекрасно готовил, обожал ребенка, отвозил Арину на концерты и спектакли, часами поджидал ее в холле, спокойно принимал ее поклонников и про жизнь с Ариной говорил: «Если масть пошла, сидишь как в теплой ванне».

Толик оставался с сыном, когда Арина уезжала на хлебную халтуру, а вернувшись, она находила дома подвыпившего мужа за красиво сервированным столом, полным вкусной еды. Толик называл ее «белой рабыней» и хотя считал, что потребность в деньгах мобилизует человека на новые свершения, сам работать не спешил. Он любил ухаживать за домом, напоминавшим ему о провинциальном детстве, мамином огороде и фруктовых деревьях, которые поздним летом приходилось сторожить от соседских мальчишек. Он посадил на участке каштаны, как у него на родине, и осенью Арина с Толиком, как в детстве, собирали гладкие мраморно-коричневые плоды.