Джек Восьмеркин американец (ил. В.Гальдяева) - Смирнов Николай Николаевич - Страница 79

Разговор перестал интересовать Летнего, и писатель вошел в вагон. Поезд скоро тронулся. Поплыли фонари по платформе, и квадрат окна то наливался ярким светом, то потухал, сливаясь со стеной. В отделение кто-то вошел. Летний сейчас же узнал человека, который ехал куда-то на один день.

Человек занялся своими чемоданами. Их было два, и они были велики. Редко берут столько вещей на один день. Человек легко поднял чемоданы кверху и уложил их на полку. Потом закурил папиросу и обратился к Летнему:

— Далеко едете?

— Далеко. За Волгу.

— Ага, значит, нам по пути. Я тоже еду в один заволжский колхоз. У меня несчастье: сестру-колхозницу кулаки убили. Сегодня в газетах было.

— Да, читал, — сказал Летний, не подавая виду, что история эта так хорошо известна ему. — Ужасный случай. Только ведь вы на похороны не поспеете. Кажется, много дней уж прошло.

— Разумеется, я опоздал. Но я и не стремлюсь попасть на похороны. У меня другие намерения.

— Какие же могут быть другие намерения в таких случаях?

Кацауров замялся.

— Как вам сказать… Мне хотелось бы забрать в коммуне кое-какие вещи. Наследство, если можно так выразиться. Я и чемоданы с собой нарочно захватил. — Он поднял глаза к потолку. — Они пустые…

— На какое же наследство вы рассчитываете? — спросил Летний чуть-чуть насмешливо.

Кацауров не заметил иронии и ответил деловым тоном:

— О, конечно, сущие пустяки… Не дом, не сад и не аллея. Когда-то вместе с сестрой жил наш покойный отец. После него остались белье, мелочи, книги. Там есть замечательный английский глобус с часовым механизмом, китайский гонг, виды тропиков, карты. Наш отец был моряком дальнего плавания, у меня есть младший брат. Я думаю, что мы, как сыновья, имеем право получить вещи покойного отца. Я уже советовался с юрисконсультом. Почему эти вещи должны отойти к коммуне? Там есть приличная английская библиотека. Вряд ли эти книги пригодятся колхозникам. Значит, я могу взять их.

Летний задумался. Он вспомнил рассказы Джека о том, с каким интересом слушали коммунары описания путешествий капитана Кука по теплым морям. Писателю захотелось сейчас же сказать своему спутнику, что английские книги все-таки нашли себе применение в коммуне, так же как и глобус и китайский гонг. Но Летний промолчал. Он вспомнил, что Джек умер и теперь некому переводить путешествия. Разговор сам собой прекратился.

Писателю неприятно было разговаривать с Кацауровым, историю которого когда-то рассказывал Джек. Летний знал, что братья плохо относились к Татьяне. Они вспомнили о ней только теперь, когда она умерла.

Неприятное чувство к Кацаурову сохранялось у Летнего всю дорогу. Писатель читал газеты и отвечал на вопросы односложно. Видимо, Кацауров понял, что Летний сознательно избегает его, и тоже умолк. Только за час до выхода из вагона разговор завязался опять.

Кацауров уже снял свои огромные чемоданы с верхней полки и надел калоши.

Летний спросил:

— А вы как думаете до коммуны добраться: пешком или лошадь возьмете?

— Конечно, думаю нанять какую-нибудь клячонку.

— Тогда мы можем поехать вместе.

Кацауров посмотрел на Летнего с любопытством и сразу оживился:

— Как? Разве вы тоже туда едете?

— Да.

Кацауров испугался и замолчал. Он начал вспоминать, не сказал ли он чего-нибудь лишнего своему молчаливому спутнику. Потом решил, что надо узнать сначала, кто он такой.

— А вы там раньше бывали?

— Да, прошлую осень там был.

— И покойную сестру знали?

— Да, знал. Знал и ее мужа. Сейчас я послан в коммуну от газеты в связи с убийством.

Кацауров поднялся и заговорил дрожащим голосом:

— Странная, ужасная, печальная смерть. Бедной сестре не повезло в жизни. Мне ясна и причина, если хотите. Она была ни то и ни се, не наша и не ваша. И вот поплатилась.

— Я ничего не знаю о несчастье, кроме самого факта, — сказал Летний. — Но должен заметить, что сестра ваша хорошо работала в коммуне. Ее уважали как работницу. Мне даже кажется…

Летний остановился.

— Что вам кажется? — испуганно спросил Кацауров.

— Мне кажется, что ваш приезд в коммуну с этими пустыми чемоданами вряд ли вызовет там радость.

— О, я на это и не рассчитываю.

— Возможно даже, что выйдут неприятности.

— Какие именно?

Летний решил выместить на Кацаурове в одном слове всю антипатию. Он сказал, глядя ему в глаза:

— Арестуют…

Кацауров передернулся.

— Но я не преступник. Почему вы так думаете?

— Видите ли, ваша сестра передала коммуне почти все свое имущество.

— И гонг?

— Да, конечно. И гонг, и глобус, и карты, и даже библиотеку. Посуда в общей столовой. Вам придется отнимать вещи силой…

Кацауров почернел, замолчал.

Потом он заговорил мягко и укоризненно:

— Почему же вы так поздно сказали мне об этом? Мне кажется, что в наши тяжелые времена интеллигентные люди должны помогать друг другу. Ведь сейчас мне придется возвращаться в Москву. Не стану же я устраивать сам скандала в коммуне, я возьму поверенного. Иными словами, я совершенно напрасно потратил время и деньги.

Летнему было очень трудно удержать смех. Но он все-таки сдержался и ответил вполне серьезно:

— Я не специалист по части получения наследства. Я писатель. Может быть, я и ошибаюсь, и вам вернут вещи полностью и еще заплатят за пользование…

— Это коммунары-то? Извините. Я себе совершенно ясно представляю, что там может случиться. Поезжайте в коммуну вы, если вам хочется, а я туда не ездок.

Он вышел из вагона, не доезжая одного перегона до места назначения. Уходя, не простился с Летним и сильно стукнул дверью.

Через двадцать минут Летний сошел на знакомой станции.

Прежде всего он пошел разыскивать людей, которые могли бы рассказать ему подробности трагического происшествия в коммуне.

Он вернулся на станцию через полчаса и отправил в Москву телеграмму:

Третий удар

Вот что случилось в коммуне в ту памятную ночь. Выстрел прогремел близко от конюшни, и коммунары, не мешкая, бросились в сад. Николка бежал первым. В кармане у него был электрический фонарик, как-то подаренный ему Егором Летним.

Освещая себе дорогу, Николка заметил два тела на земле.

— Оба убиты! — закричал он, повернувшись назад. — Маршев, скачи в больницу за докторшей! Телеграмму дай прокурору на станции! Осторожно в дом их несите — может, живы еще. А мы дальше побежим.

Маршев вернулся во флигель, и сейчас же двор наполнился плачем и причитаниями. Татьяну и Джека перенесли в комнату Николки. Прибежал Чарли, охнул, схватил Джека за пульс. Рука была теплая, и пульс хоть слабо, но бился.

У Татьяны никаких признаков жизни не было.

Чарли начал быстро раздевать Джека. Одежда была прострелена и промочена кровью в трех местах: на груди, на ноге и на руке. Лицо у Джека было желтое и незнакомое. Пока Чарли раздевал его, он не издал ни одного звука. Чарли потребовал водки, йода и чистых полотенец. В коммуне оказались только полотенца. Йод был у Татьяны, но его не могли найти.

В это же самое время Сережка Маршев на паре лошадей скакал в больницу.

Пятеро коммунаров — оба Чурасовых, Капралов, Булгаков и Курка — бежали по саду, все время чувствуя, что преступник ушел недалеко. По топоту ног и треску сучьев иногда казалось, что впереди бегут двое-трое, но сколько именно — решить на ходу было нельзя. Только за садом, у пруда, Николка рассмотрел перед собой две фигуры.

Он закричал:

— Стой! Стрелять буду! — и дважды выпалил из нагана не целясь.

Фигуры не остановились. Наоборот, прибавили шагу.

За прудом преступники, очевидно, решили, что правильнее бежать в разные стороны, чтобы запутать преследователей. Но маневр этот не принес им пользы: коммунаров было пятеро.

Николка и Курка побежали за тем, что взял влево от пруда; остальные за другим, по дороге к Чижам.