Ловелас. Том 8 (СИ) - Взоров Илья - Страница 32

Дверь закрылась.

Глава 19

Я остался один, погруженный в тяжелые мысли. А что если Сидни пойдет и сдаст меня Хьюзу как алкаш стеклотару? «Давай долю мне лично в 25% и я согласен выкинуть щенка из Херста». Поди найдут с кем слиться по моей схеме. Я подошёл к окну — за стеклом плыла Восьмая авеню, крошечные такси, крошечные шляпы, весна, пар из решёток…

Интересно, когда Мэрилин покажет свои труселя на одной из этих решеток в фильме? Ну там, где поток воздуха поднимет ей подол… Через год? Через два? Это будет покруче, чем киска Шэрон Стоун в Основном инстинкте. Хм… А может попробовать вспомнить сюжет этого фильма? Маньячка-писательница, нимфоманка, нож для колки льда… Хотя нет, не готово еще общество к такому.

Ладно, возвращаемся к нашим баранам. Собрание будет. Отставку не продавят, я только что купил у банкиров лояльность на пару лет вперед за очень большие деньги. Уверен, что Морган в итоге согласится, скоро прискачет с собственным планом по слиянию. А мне надо понять, что отдавать в Ловеласе, а что нет. Ясно, журнал. Это флагман. Про серфинг и юридическую фирму они не знают, тут отдельные компании, можно замкнуть их на себя лично. В продюсерском направлении я обещал долю Монро. Тут можно нормально партнерам-банкирам все объяснить. Мол, успех будущих фильмов зависит от звезды, давайте дадим ей долю. Что еще остается? Лейбл? Его жалко тоже. Но на один журнал банкиры не купятся, его придется включить в сделку по слиянию.

В дверь постучали, и Оленька-Оливенька внесла кофе. Поставила чашку, поставила сахарницу, и не ушла. Встала у стола. Ближе, чем полагается стоять секретарше из агентства.

— Кристофер…

— Да?

— Ты вчера в эфире сказал одну вещь. Что вопрос к человеку — это не обвинение, а всего лишь вопрос. И что отвечать на него не стыдно. — Она облизала губы. — Я хочу задать тебе вопрос.

— Валяй.

— В понедельник я вернусь в агентство, и меня отправят в страховую контору на Мюррей-стрит, где мне велят не подходить к клиентам, чтобы не смущать их цветом кожи. — Она смотрела мне в лицо, не отводя глаз, и голос у неё дрогнул один раз, на слове «велят». — Я не хочу на Мюррей-стрит. Я хочу остаться здесь. И я пришла спросить, что мне для этого сделать?

— Хорошо работать, — сказал я. — Ты уже работаешь лучше, чем многие, кого я видел тут. Плюс лояльность. Это тоже важно. Всегда есть соблазны, есть люди, которые коллекционируют соблазны секретарш, используют их против боссов.

Девушка согласно кивнула.

— Я четыре года считала деньги в похоронном бюро и знаю, как в этом городе решаются такие вопросы — сказала Прайс, шагнула ещё ближе, поправляя волосы и теребя оборку на блузке. А потом вдруг вообще расстегнула одну пуговку, помахала ладонью перед собой, типа ей жарко.

Я откатил кресло от стола и немного его развернул. Девушка все правильно поняла ко мне и встала на колени, затем расстегнула ширинку и достала мой пока еще не возбужденный член. Я знал, что через несколько секунд он придет в норму. Так и случилось. Оленька оттянула крайнюю плоть и облизала головку — я аж весь дернулся, затем она провела языком по всему стволу и тут уже началось самое веселье. Я решил поразглядывать всю красоту целиком — расстегнул оставшиеся пуговицы, сдернул бюстгальтер вниз. Оливочка помогла мне движением плеч и выпрастала грудь c маленькими темными сосками наружу. Ничего себе пятерка… У Эстер был спортивный бюст, у Мардж примерно на размер больше, но Оля затмила всех! С этой грудью и ложбинкой можно заниматься сексом. А почему бы собственно не попробовать? Девушка явно готова на все…

— Я все правильно делаю? — поинтересовалась Прайс, подняв голову и тревожно улыбнувшись.

— Думаю да, — я взял ее за подбородок, заставил подняться — Только я хочу посмотреть все.

Я задрал юбку вверх и тут опять дернулся.

— Ты не заперла дверь!

— Закрыла на замок ту, что в приемной. И перевела звонки обратно на коммутатор.

— Умничка!

Под юбкой были пояс с креплениями для чулок, трусики. Их я и сдернул вниз.

Ну вот и первое разочарование. Заросли а-ля джунгли. И кто женскую вагину придумал называть кисками? Это что, от сифилитичек из борделей, у которых выпадали волосы и они клеили туда парички из кошачьих шкурок? Ребята, это ведь просто косматый еж разрубленный топором!

Я потрогал промежность Оливии, она вздрогнула, закусила губу. Уже мокрая… Усилил ласки, нашел клитор. Секретарша застонала. Оперлась о стол, раздвинула ноги. И закрыла глаза.

Нет, так не пойдет:

— Смотри на меня! — я кивнул и девушка послушно опять опустилась вниз. Ее груди оказались у меня на коленях, я их сжал вокруг члена, начал водить туда-сюда. Увидел, как расширились зрачки Оливии. Для нее такое явно было впервые. А вот минет точно нет. Делала она его ловко, глубоко и с задором. При этом не забывала еще помогать двигать мне свою грудь — я был на седьмом небе от удовольствия. Все-таки у пышечек есть своя прелесть!

Быстрый оргазм, мой громкий ах и Оливия, оправляя юбку и блузку, убегает из кабинета. А я глядя ей вслед, четко понимаю — надо обязательно повторить!

* * *

— Кристофер, тебя ожидает мистер Хефнер и два джентльмена.

Оливия так быстро накрасилась заново и привела себя в порядок, что я даже не сомневался, такой человек нам нужен:

— Ты нанята! Можешь позвонить в агентство и попрощаться с ними. Пятьсот долларов в месяц тебя устроит? Мой личный ассистент в Нью-Йорке.

— О более чем! — секретарша расцвела. Ухватила жар-птицу своего жизненного успеха за хвост. Точнее за другое место. Я посмотрел вниз, все ли у меня в порядке…

— Зови джентльменов. И открой окно, проветрить. Хью курит, как паровоз, Сидни тоже надымил….

— Кофе нести?

— Он у меня уже из ушей льется. Сходи в гостиную, там был бар. Сделай нам по бокалу виски со льдом.

Оливия покачивая бедрами ушла, в кабинет зашли Хью и ещё двое.

Хефнер за эти месяцы отъелся. Когда я подобрал его в Лос-Анджелесе, он был похож на мокрую ворону, курил «Кэмел» дрожащими руками и считал себя конченым человеком. Теперь на нём был костюм от «Брукс Бразерс», галстук с мелким узором, и курил он трубку. Из будущего Хефнера, того, что в халате с тремя зайками на локтях, в нём пока проступил только этот атрибут роскошной жизни. Остальное ещё впереди, если я ему это, конечно, это позволю.

— Кит, знакомься. Наши «москвичи».

Первым был журналист Норман Байерс. Лет сорока, сухой, длинный, с залысинами и тем лицом, которое бывает у людей, много лет писавших под чужую диктовку и научившихся держать выражение при себе. Серый пиджак, протёртый на локтях почти до блеска, — видно, любимый, и не из бедности.

— «Юнайтед Пресс», Москва, с сорок четвёртого по сорок седьмой. — коротко пожал руку и сразу выложил все козыри. — Потом Вена. Потом четыре года в Чикаго на городской хронике, где я и сошёл бы с ума, если бы Хью мне не позвонил.

— Почему ушли из «Юнайтед Пресс»?

— Цензура. — Он пожал плечами. — Я отправлял триста слов, до телетайпной ленты доходило девяносто. Мне это надоело раньше, чем им. Впрочем в газетах тоже резали.

— А сейчас не надоест?

— Сейчас мне сорок один год, я разведён, и у меня нет других предложений, — вздохнул Байерс. — Это лучшее лекарство от брезгливости, какое я знаю.

Мне он понравился сразу. Человек, который про себя говорит без украшений, и про других будет писать так же.

Второй был пониже, плотный, с широкими ладонями и сломанным когда-то носом. Рыжеватые волосы, стриженные почти под ноль, шея борца. У ног стоит крупный ящик.

— Стэн Ковальчик. — Голос низкий, с питтсбургским выговором, который глотает половину гласных. — Оператор. Войска связи, Нормандия, потом Арденны. После войны кинохроника «Парамаунт», последние два года ваш канал, мистер Миллер, Балтимор. Точнее, ммм… Херстов…

— Что в ящике?

Он первый раз улыбнулся.