Ловелас. Том 8 (СИ) - Взоров Илья - Страница 17

— Лос-Анджелес?

Эстер и Мардж переглянулись, и я понял, что этот вопрос они ждали.

— LA почти готов, — сказала Эстер. — Лицензия на руках с двадцать восьмого марта, помещение арендовано, передатчик на Маунт-Уилсон смонтирован, две студии готовы на девяносто процентов. Корриган загнал туда всех, кого мог, потому что там у нас «Икзаминер» и «Геральд-Экспресс», то есть готовая редакция новостей и готовые рекламодатели.

— Когда в эфир?

— Он говорит, мог бы хоть завтра. — Она помолчала. — Но ждёт тебя.

— Зачем?

— Кит. — Мардж наконец вступила. — Первый эфир новой станции в третьем городе страны. Владелец корпорации живёт в сорока минутах езды от этой студии. Как ты думаешь, кто должен сидеть в кадре?

Я засмеялся.

— Где сам Корриган?

— Поехал к банкирам договариваться о новом кредите. На ретрансляторы. Скоро будет.

Это мне не очень понравилось, но я промолчал.

Дальше был радиоэтаж, где новый директор Стро, оказывается, за месяц вычистил четыре убыточные станции и купил одну прибыльную.

Потом журнальный блок, где Хефнер расширил площади вдвое. Собственно, его мы обнаружили в рабочем кабинете, зарывшимся в бумагах.

— Кристофер! Ты вернулся…

— Да. Готовься лететь в Союз.

— Я?

— Корриган загружен развитием сети, корпункт открывать тебе. Я выбил у Берии разрешение.

— У самого Берии? — обе девушки посмотрели на меня квадратными глазами.

— Да. Посол Болен тебе поможет — я подмигнул Хью — Начинай учить русский!

Глава 11

С Хефнером мы договорились встретиться на совещании и я продолжил свою экскурсию. Сначала фотолаборатория. Отдал пленки из СССР, попросил проявить и напечатать снимки. Обещали уже завтра. Потом были юристы, бухгалтерия, архив, новостная комната International News Service, в которой стрекотали сразу полдюжины телетайпов и которая работала для нескольких изданий корпорации. Везде пожать руки начальникам, сказать пару ласковых, замотивировать — враг (Пулитцер с его газетами и Associated Press) будет разбит, победа будет за нами. Вроде работало.

Управился примерно за сорок минут. Галопом по Европам, но у меня сильные топы — на них вся надежда.

Когда мы вышли из INS, Эстер с Мардж ждали в коридоре. Обе с одинаковым выражением лица.

Тем самым, с каким дети стоят у двери в комнату, где спрятан подарок.

— Кит, — сказала Эстер. — У нас для тебя сюрприз!

— Хороший?

— Твой пентхаус на последнем этаже.

— А что с ним? — Я насторожился. — Сожгли?

— Наоборот, — засмеялась Мардж.

Дамы переглянулись.

— Мы решили сделать тебе подарок, — объяснила Эстер. — От корпорации, так сказать. Мардж наняла дизайнера…

Ой-ой-ой!

— Мардж наняла дизайнера, — повторил я. — Мой финансовый директор.

— У меня в семье двоюродный брат архитектор, — невозмутимо сказала Мардж. — И, между прочим, всё вписано в статью на содержание административных помещений, так что бухгалтерия еще и налоговый вычет получит.

— И что вы там сделали?

— Косметический ремонт. Новая мебель, дизайн.

Мы пошли к лифтам.

— И как вы, позвольте спросить, выясняли, что мне понравится?

— Я звонила Полли.

Я остановился посреди коридора.

— Ты звонила Полли?

— Дважды, — сказала Эстер. — Первый раз она очень быстро свернула разговор и повесила трубку. Со второго раза все-таки разговорилась.

— Кит, — вставила Мардж, — она у тебя невероятно скрытная. Я с банкирами разговариваю легче.

— И что она вам сказала?

— Что у тебя в предпочтениях — эклектика.

Я моргнул.

— Что у меня?

— Эклектика, — с удовольствием повторила Эстер. — Именно так и сказала. Что ты не любишь, когда всё в одном стиле, что тебе нужно, чтобы старое стояло рядом с новым, и что если будет слишком чинно — ты в этом жить не станешь.

Я подумал.

А ведь права. Полли меня просчитала…

Лифт подошёл, и мы вошли втроём.

Кабина была отделана ореховым деревом, с зеркалом в полстены и бронзовой решёткой указателя этажей. Мардж нажала кнопку, двери закрылись и мы поехали вверх.

Пока кабина набирала ход, положил обе руки девушкам на талии.

Эффект был мгновенный.

Обе, не сговариваясь, порозовели — Мардж пятнами на шее, Эстер до самых ушей, — и обе сделали вид, что смотрят на указатель этажей. Очень внимательно!

Я подождал этажа три.

Потом опустил ладони ниже. На упругие попки, слега сжал ладони на ягодицах.

— Кит! — Эстер дёрнулась. — Что ты делаешь⁈

Мардж не сказала ничего.

Вообще ничего. Стояла, глядя прямо перед собой, и только дыхание у неё изменилось.

Ей нравилось. Причём нравилось настолько, что она даже не пыталась это изобразить иначе.

— А если кто-нибудь войдёт? — грудь Эстер заходила ходуном.

— Тогда, — сказал я, — мы попросим человека выйти. Настоятельно.

— А если он не захочет

— Значит, я его уволю. Директор и владелец же может расстаться с любым сотрудником в любой момент? В этом же суть капитализма?

Эстер фыркнула — и не убрала мою руку. Мардж тоже.

Тридцать девять, сорок. Звонок.

Двери разъехались.

И я встал на пороге.

Потому что от прежнего пентхауса не осталось почти ничего.

Начиналось всё с приёмной. Теперь тут сделали настоящую переднюю: светлый паркет ёлочкой, стена обшита узкими рейками светлого дерева, низкая стойка для секретаря с изогнутой фанерной спинкой — из тех новых, гнутых, что начали делать на Восточном побережье года два назад и за которыми теперь очередь. Два кресла на тонких металлических ножках, чёрные, кожаные. Круглый стеклянный столик. И одна большая лампа на штативе, с абажуром из белого матового стекла, направленным в потолок.

Никаких дубовых панелей. Никакой бронзы. Ни одного прежнего позолоченного херстовского завитка.

— Ну как? — тихо спросила Эстер.

Я не ответил и пошёл дальше.

Кабинет изменился радикально.

Панорамные окна, разумеется, остались — их убрать невозможно, да и незачем, за ними лежал Манхэттен, и в шесть вечера он уже начинал зажигаться. Стол по-прежнему стоял боком к окну, чтобы город был по правую руку, — это Мардж запомнила и не тронула.

Но он был другой.

Не тот монументальный гроб красного дерева, за которым сидел Кросетти, а длинный, лёгкий, на конических ножках, со столешницей орехового шпона и без единой тумбы — всё убрано в отдельный низкий комод у стены. Кресло чёрной кожи с подголовником, на крестовине. Большой напольный сейф со вставленным ключом. Я его сразу прибрал.

Телетайп остался на прежнем месте, у левой руки, — я на этом настоял бы в любом случае. Телевизор тоже не пропал, но его переставили и встроили в стенку с полками. И надо сказать, очень удачно.

А на стенах висело такое, чего в этом здании ранее не было. Настоящая картина, где Мэрилин в белом платье, с низким декольте посылает воздушный поцелуй. Развевающиеся волосы, перчатки… Боже, как это красиво!

— Это что?

— Нью-йоркский художник, — сказала Мардж. — Поллак. Работает в стиле drip painting в Гринвич-Виллидж. Говорят, через десять лет будет стоить втрое.

— Ты купила картину как инвестицию?

— Я финансовый директор, Кит. Я всё покупаю как инвестицию.

— Сколько?

— Семь тысяч

— Я выпишу ему чек из своих еще на три. Премия

— Это будет удачно… Мы хотим пригласить его сотрудничать с нашими журналами. Обложки и прочее.

Напротив, на длинной стене, над столом для совещаний, висели мои любимые постеры.

Три штуки, в узких металлических рамах, подсвеченные сверху. Тоже Мэрилин, из серии на красном бархате. Но не календарные с голым телом, а увеличенные кадры, зернистые, обрезанные жёстко и неожиданно: один только глаз и линия скулы; плечо и рука; смеющийся рот…

Я долго на них смотрел.