Ловелас. Том 8 (СИ) - Взоров Илья - Страница 10

— Это которые в Bell Labs. Сорок седьмой год, потом сорок восьмой, потом плоскостной в пятьдесят первом. Сейчас они дорогие, капризные и их мало. Через три года их будут делать миллионами и они подешевеют в десять раз.

— Откуда вы знаете?

— Я издатель, — сказал я. — Наши газеты пишут об этом. Я обязан знать основные тренды в микроэлектронике.

Он усмехнулся, но не возразил.

— Транзистор, который так не греется, как лампа, не перегорает, потребляет в сотни раз меньше и в сто раз меньше размером. Уберите четыре тысячи ламп, поставьте четыре тысячи транзисторов — и у вас вместо этажа шкаф. Вместо котельной — вентилятор. И машина работает не три часа до отказа, а месяцами.

— Допустим. Вторая задача?

— Память.

— А что с ней?

— В семьсот первой стоят электронно-лучевые трубки Уильямса. — Я нарисовал на подставке кружок. — Информация хранится в виде светящихся точек на экране, и её надо всё время подсвечивать заново, иначе она гаснет. Это красиво и это работает, но это ненадёжно, чувствительно к вибрации и к любой помехе. Хлопнул дверью — потерял данные.

— И что вместо?

— Магнитные сердечники. Ферритовые колечки, каждое хранит одну единицу или ноль, и хранит, даже если выключить питание. В Массачусетсе такое уже собрали, экспериментально — была публикация. Через два года это будет стандартом.

Вернике молчал секунд десять.

— Третья? — спросил он.

— Третья самая скучная и самая важная. Программирование.

— В смысле?

— В том смысле, что сейчас, чтобы заставить эту машину что-то посчитать, нужен человек, который разговаривает с ней цифрами и перфокартами. В прямом смысле: команды забиваются числами, и математик тратит две недели на то, чтобы записать задачу, которую он сам решает на бумаге за час. Пока это так, машина будет игрушкой.

— А как надо?

— Надо, чтобы человек писал задачу почти обычными словами, а машина сама переводила это в свои цифры. Тогда с ней сможет работать не гений, а обычный инженер. Вот вы, например.

Вернике долго смотрел на свою пивную подставку, которую я исчиркал.

— Мистер Миллер, — сказал он наконец. — Вы это всё сами придумали?

— Не всё.

— Потому что для издателя вы подозрительно хорошо разбираетесь в архитектуре вычислительных машин.

Вот тут я на секунду похолодел. Я в своей прошлой жизни отвечал за цифровое развитие страны и действительно неплохо во всем ориентировался.

— Я разбираюсь не в архитектуре, — сказал я. — Я разбираюсь в том, что покупают.

Он принял это. Слава богу.

— Хорошо, — сказал Вернике. — Допустим, всё это правда. При чём тут я?

— При том, что я собираюсь это все сделать. И мне нужен человек, который умеет разобрать чужую машину до последнего винта и понять, как она работает.

— Разобрать? — Он выпрямился. — То есть вы предлагаете…

— Я предлагаю следующее. Я арендую у IBM машину. Они не продают их, только сдают, пятнадцать тысяч в месяц, и не всякому, а с проверкой. Но я это устрою — у меня есть кому позвонить в Вашингтоне, я думаю, мне не откажут.

— И?

— И машина встанет там, где я скажу. А вы снимаете ангар в Мюнхене, набираете инженеров — немецких, безработных, каких сейчас в Баварии полно. Но с условием, что это будут лучшие специалисты. И разбираете её. До схемы. До каждого блока. Не чтобы скопировать. Чтобы понять, что в ней лишнее. Делаете обратный инжиниринг.

Вернике поставил бокал, засмеялся.

— Мистер Миллер, — сказал он. — Вы знаете, чем занимались русские в сорок пятом?

— Расскажите.

— В сорок четвёртом на Дальнем Востоке село три американских бомбардировщика. Ваших. Б-двадцать девять, «Суперкрепость». Они бомбили Японию, получили повреждения и сели у русских, потому что до дому не дотягивали. Русские интернировали экипажи и оставили машины себе.

— Я слышал эту историю.

— Слышали, а я знаю подробности, — сказал Вернике. — У нас в городке про это рассказывали как анекдот, только анекдот профессиональный. Сталин приказал разобрать бомбардировщики и все скопировать. Не сделать похожий — скопировать. Один в один.

— И?

— И Туполев два года копировал. Сто с лишним тысяч чертежей. Всё измерялось в дюймах, а промышленность работает в миллиметрах, и толщина листа не совпадала: у американцев одна калибровка, у русских другая. Пришлось делать новые прокатные валки под американские размеры. Целая отрасль перестраивалась под один самолёт.

Он отхлебнул пива.

— И знаете, что самое смешное? Говорят, на одной из машин была заплатка на крыле. Ремонтная. И её тоже воспроизвели. На всех серийных.

Я хмыкнул.

— Правда?

— Не знаю, — честно сказал Вернике. — Может, и байка, у нас такие ходили десятками. Но суть верная. И вот что важно, мистер Миллер: у них получилось. Через два года машина полетела. Не так хорошо, как ваша, но полетела и пошла в серию.

— То есть обратный инжиниринг возможен.

— Да, — сказал он. — Это очень тяжело, очень долго и требует дисциплины, которой у свободных людей обычно нет. Но это возможно, я лично видел, как это делается.

Он посмотрел на меня.

— И, скажу честно, я делал похожее сам. Только рассказывать вам об этом мне пока нельзя.

— И не рассказывайте.

Я допил своё пиво и подозвал официанта за добавкой.

— И ещё одно, Хайнц. Разбирать чужое — это половина дела. Вторая половина в Англии.

— В Англии?

— В Манчестере, в университете. Там сейчас работают над машиной, у которой логика собрана не на лампах, а на транзисторах. Тактовый генератор пока ламповый, а всё остальное полупроводниковое.

Вернике застыл с вилкой.

— Уже собрали?

— Почти, — сказал я.

— Откуда вы это знаете?

— У меня информационное агентство, — сказал я. — Мне такое приносят, спрашивают надо ли пускать в новостях. Ладно, не меня, выпускающего редактора, но я держу руку на пульсе.

Он поверил. Вот что значит правильно выбранная профессия.

— Свяжитесь с ними, — продолжил я. — Напишите, приезжайте, познакомьтесь. Университетские люди тщеславны, они любят, когда их работой интересуются. Если начнут секретничать — предложите грант на исследования.

— От кого?

— От LV Corporation. Это моя компания в Штатах.

— А они согласятся?

— На деньги соглашаются все, — сказал я. — Особенно университеты. Особенно английские, которым сейчас сидят на голодном пайке.

Вернике сидел, глядя в стол, и я видел, как у него в голове проворачиваются те шестерёнки.

Потом он сказал:

— Мистер Миллер. Всё это очень интересно. И совершенно невозможно.

— Почему?

— Потому что у меня в кармане сорок марок, которые мне выдали при выезде. У меня нет ангара, нет инженеров, нет билета до Мюнхена и нет пальто на осень. — Он развёл руками. — Я не могу арендовать даже сарай.

Я достал чековую книжку.

Он замолчал.

Я выписал чек, подписал, оторвал и положил на стол между тарелками.

Вернике посмотрел на цифру.

Потом взял его двумя пальцами, поднёс к глазам, повернул к свету, перевернул, посмотрел на обратную сторону и опять на цифру.

— Тысяча долларов, — сказал он.

— Обналичите в любом банке в Мюнхене, дадут марками. По курсу выйдет тысячи четыре с лишним.

— Мистер Миллер…

— Просто Кит. И не стесняйтесь тратить на себя, — сказал я. — Сначала устройте семью. Снимите квартиру, купите дочери что-нибудь, а себе пальто. Про ангар подумаете потом, когда перестанете считать каждую марку. Человек, который считает марки, плохо думает.

Он держал чек и молчал.

— Вы не боитесь? — спросил он наконец.

— Чего?

— Давать такие деньги первому встречному. Мы знакомы четыре часа. Я могу обналичить это завтра утром и исчезнуть, и вы меня никогда не найдёте, потому что вы даже не знаете, где я буду жить.

— Не найду, — согласился я — Даже искать не буду.

— И?

— И не боюсь.

— Почему?

Я подумал, как это сформулировать.