Ловелас. Том 8 (СИ) - Взоров Илья - Страница 1

Annotation

Кит Миллер возвращается в Америку победителем. Осталось выяснить, кому теперь принадлежит эта победа. Продолжение приключений любвеобильного "Ловеласа".

Ловелас. Том 8

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Ловелас. Том 8

Глава 1

Вера заплакала прямо там, в столовой.

Закрыла лицо ладонями, заревела.

Капитан опомнился первым.

— Училище! На построение шагом марш!

И мальчишки начали выбираться из-за столов, строиться.

Столовая опустела за минуту. Остались пустые тарелки, недопитые стаканы с компотом.

Капитан подошёл к нам, надел фуражку и снова её снял.

— Товарищ Миллер. Прошу меня извинить. Я обязан быть с личным составом.

— Разумеется, мы пойдем.

Он козырнул и вышел, и через стену стало слышно, как во дворе он начинает говорить с мальчишками.

Я взял Веру за плечи и повёл к выходу.

От «Авроры» до «Астории» было не так далеко, решили не вызывать машину, идти пешком.

На улице ветер бил в лицо, и Вера понемногу успокаивалась. Я дал ей платок, Мыскина вытерла лицо, потом припудрилась.

— Извини, — сказала она наконец. — Я не знаю, что это со мной…

— Всё нормально.

— Не нормально. Я на работе.

— Вера…

— Я на работе, — упрямо повторила она. — А реву, как… — Она не нашла с кем сравнить.

Я остановился и развернул её к себе.

— Вера, — сказал я: — Я ни секунды не осуждаю твои эмоции. Если бы в Штатах погиб президент с госсекретарем — я бы плакать не стал. Жалко, конечно, но выберут, назначат новых. Жизнь не останавливается. У вас тут все иначе, я все понимаю.

Она посмотрела на меня.

— Мне просто страшно!

Дальше мы шли молча, и вот тут я наконец начал думать.

Что мне, собственно, делать дальше?

И ответ оказался неожиданный: ничего.

Мне уже ничего не надо делать. Я всё сделал.

Пятого Судоплатов обмолвился насчет «грибочков». Девятого они случились.

Маленков, Молотов, Хрущёв и Булганин. Плюс замминистра, плюс завотделом, плюс трое дипломатов, плюс экипаж, охрана, секретари

В сообщении так и не было сказано, сколько всего человек погибло…

Я шёл по мосту через Неву, держал под руку шмыгающую носом Веру и считал в уме покойников, к которым имею прямое отношение.

Не косвенное. Прямое.

Потому что без меня Серго не поехал бы за плёнкой. Без плёнки не было бы разговора в бассейне. Без разговора в бассейне не было бы никаких «грибочков».

Я хотел спасти одного. Погубил многих.

Стоило ли оно того?

Вот вопрос, на который у меня не было ответа ни на мосту, ни потом.

* * *

«Астория» была уже в трауре.

Флаг над входом приспущен и перевязан чёрной лентой. В вестибюле сняли афишу и вместо неё повесили портрет — все четыре, в рамках, в ряд, с чёрными лентами наискось, и кто-то уже поставил под ними стол с красной скатертью.

Быстро работают. Небось и книгу соболезнований заведут. В Питере есть иностранцы, большая часть живет в «Астории».

Кулагин ждал в вестибюле.

Без шляпы, без портфеля, с расстёгнутым воротом. Он бросился ко мне через весь зал.

— Мистер Миллер! Вы уже… вам сказали?

— Слышал по радио.

— Ужас. Какой ужас. — Он вытер лоб. — Я не знаю, что теперь делать. Мне никто ничего не говорит. Я звонил в обком, никаких указаний, я звонил в горисполком…

— Пётр Игнатьевич.

— Да?

— Я прерываю визит.

Он замолчал и посмотрел на меня почти с благодарностью.

— Я понимаю, — сказал он. — Я всё понимаю.

— Мне нужно в Москву. Сегодня.

— Самолётом не выйдет. — Он покачал головой. — Вылеты гражданских бортов приостановлены с полудня по всей стране. До особого распоряжения.

Ну разумеется. Небо закрыто. Первое, что делают в таких случаях.

— Тогда поезд.

— Достану билеты на «Красную стрелу», — сказал Кулагин, и в голосе у него появилось что-то живое. — Достану, даже не сомневайтесь.

* * *

Московский вокзал вечером был почти пуст.

Из репродукторов шла траурная музыка — та же самая, одна и та же запись по кругу, с шипением на стыке. Носильщики стояли без дела и курили в стороне. Буфет был закрыт на висячий замок.

А вот портретов ещё не повесили. Не успели.

Кулагин довёл нас до вагона, вручил билеты, пожал руку и потоптался.

— Кристофер. Если что-нибудь понадобится… — Он не договорил и махнул рукой. — Впрочем, что тут теперь понадобится.

— Спасибо, Пётр Игнатьевич.

— Не за что.

Он ушёл по перрону, сутулясь, и я подумал, что этому человеку сегодня страшнее, чем мне.

«Красная стрела» шла пустая.

В нашем вагоне из десяти купе были заняты три: наши два и ещё одно, в дальнем конце. Проводница ходила по коридору с растерянным видом человека, у которого работы вдвое меньше обычного и от этого только хуже.

Вере досталось отдельное купе, через одно от моего. Она сказала «спокойной ночи» ещё на перроне, и я не стал спорить: ей нужно было побыть одной, а мне, честно говоря, тоже.

Поезд тронулся ровно в двадцать три пятьдесят пять — секунда в секунду, несмотря ни на что.

Через полчаса я накрутив себя, вышел в коридор попросить чаю и развеяться. Уже не мог по сотому кругу прогонять всю эту историю через себя.

У окна уже стояли двое.

Пожилые, обоим за пятьдесят, оба в хороших костюмах и оба без галстуков — сняли, видимо, сразу после отправления. Один плотный, круглолицый, с редкими зачёсанными волосами. Второй повыше, тяжёлый, с крупными руками и мрачным лицом. Он держал в руках пепельницу, в которую оба курили.

Разговор при моём появлении оборвался.

Я кивнул и встал у соседнего окна.

Они помолчали, потом плотный посмотрел на меня внимательнее. Потом ещё внимательнее.

— Простите, — сказал он. — Вы Кристофер Миллер?

Я обернулся.

— Да. А откуда вы меня знаете?

— Так о вас сегодня в «Правде» написали.

Он ушёл в своё купе и почти сразу вернулся с газетой, передал мне ее. Я раскрыл, нашел себя любимого.

Заголовок: «Американский издатель о свободе печати и охоте на ведьм». Ниже — моя фотография у чёрного фаэтона, рука на дверце, улыбка во весь рот. Фотограф Правды постарался.

Я пробежал глазами текст.

Отработали чисто, надо отдать должное. Сегрегация — вся. Маккарти, зал триста восемнадцать, юрист Кон, требование убрать камеры — всё на месте, и даже с подробностями. Безработица — на месте. Мысль про то, что читатель складывает правду из врак трех газет, — вырезана начисто.

И, разумеется, никакого дела врачей. И никакого вопроса про то, что было бы с редактором, который написал бы разгромную передовицу про члена Президиума.

Ну, этого я и не ждал.

— Хороший материал, — сказал я. — Спасибо, что показали. А вы, простите, кто?

Плотный протянул руку.

— Андрианов. Василий Михайлович. Первый секретарь Ленинградского обкома.

Второй, мрачный, подал руку тоже.

— Игнатов. Николай Григорьевич. Второй секретарь.

Я пожал обе.

И подумал, что за одиннадцать месяцев в этом веке привык к таким совпадениям, а привыкать к ним нельзя.

— Едете в связи с… — Я не закончил.

— Да, в связи, — покивал Андрианов. — Срочно вызвали.

— Похороны?

— И похороны тоже. — Игнатов достал папиросы, предложил мне, я отказался. — Собирают всех. Первых секретарей республик, краёв, областей.