Год 2000-й. Перелом эпох (СИ) - Михайловский Александр Борисович - Страница 4

— Когда-то, — вскинула голову Мэри, — в Америке были американцы британского, шотландского, ирландского, германского, французского, итальянского и даже русского происхождения — так почему бы теперь не быть имперцам родом из Америки? Думаю, если кинуть клич, таких людей окажется немного, но это будут лучшие из лучших.

— А разве вы не заметили, — вздохнула Нина Викторовна, — как из десятилетия в десятилетие мельчает ваша элита, политики в Белом Доме и Конгрессе все ничтожнее и суетливее, а идеи и методы у них все глупее и глупее? По сравнению с мистером Клинтоном или Обамой президенты Эйзенхауэр и Форд кажутся настоящими глыбами человеческой мысли.

— Несмотря на некоторую общую деградацию, умные люди в Америке не редкость, только вот на самый верх государственной пирамиды хозяева жизни пускать их в дальнейшем не собираются, — поправил я товарища Антонову. — У умных всегда есть свое мнение, зачастую отличное от мнения большинства жирных котов, а потому проблем с ними у тех может быть больше чем достаточно. Советский Союз рухнул, Америка стронг, так что думать больше незачем. А если найдется кто-то несогласный, так давить его бомбардировщиками, крылатыми ракетами и экономическими санкциями, а для этого большого ума не надо, знай себе размахивай большой дубиной. Впрочем, сейчас мы обсуждаем совсем не Америку. Поведение этого государственного образования уже давно измерено, взвешено и признано негодным. Ничего хорошего я от исключительного Града на Холме не жду, а потому, едва вашингтонские политиканы сунутся мне под руку, поступлю с ними как обычно в таких случаях. И вот тогда отольются малышу Билли сербские слезы. Но наша главная проблема не в Америке, а во внутрироссийской действительности, которая после девяностых находится еще в полужидком состоянии. Когда там все отвердело, то никакие американцы ничего с этим не могли поделать, не говоря уже о разной пузатой европейской шушере.

Самые Старшие Братья переглянулись, и товарищ Тамбовцев ворчливо произнес:

— Действительность в двухтысячном году была полужидкой, потому что не было в ней ни точки опоры, ни каких-либо жизненных ориентиров. Все четко понимали, чего именно допускать ни в коем случае нельзя, но никто не знал, к чему следует стремиться. Вот и Владимиру Владимировичу страшно было отрываться от либерального берега и пускаться вплавь в неизвестность, ведь возвращения к советским порядкам с их всеобщим дефицитом и диктатом мертворожденной идеологии ему хотелось меньше всего. Вот так и брели мы, нащупывая под собой дно, пока либеральный берег не скрылся в тумане, а впереди все равно было не видать ни черта, ибо мнения о желаемом будущем у всех были разные, зачастую противоположные. Одним хотелось в Либеральную Империю, чтобы образованные и «культурные» люди поделались господами над простонародным быдлом, и при этом чтобы над ними не стоял американский хозяин с кольтом в руке, забирающий себе все самое вкусное. Другие хотели жить в улучшенной и исправленной версии Советского Союза, чтобы все у всех было общее, одинаковое и красивое, как будто недостатки той системы можно было исправить какими-нибудь косметическими ухищрениями. Третьи были серединка на половинку — не хотелось им ни в Советский Союз за номером два, ни в Либеральную империю, потому что и то и другое казалось неприемлемым, хоть и по разным причинам. Эти люди желали, чтобы достоинства двух систем соединялись, а недостатки аннулировались, и, самое главное, чтобы их мнения и желания тоже имели для власти какое-нибудь значение, а то и в советские, и в либеральные времена кремлевские небожители были напрочь оторваны от народа. Владимир Владимирович по большей части народ слышал, а вот иные прочие, вроде господина Медведева, страдали по этой части глухотой и внимали только своему ближайшему окружению, которое шептало: «Не смейте кошмарить бизнес».

— Любая идеология умрет, если оторвется от жизни, — сказал я. — И это факт. Не вдаваясь в подробности, скажу, что и марксизм, и либерализм — это книжные теории, при своём рождении не прошедшие проверку практикой, и внедряли их в жизнь такие же книжные люди. Результат известен всем. В одном случае было разорение и немедленная гражданская война, в другом разорение наступило сразу, а гражданская война оказалась растянутой во времени почти на тридцать лет. А вот когда до марксизма дотянулся такой практик, как товарищ Сталин, эта идеология после приспособления по месту помогла ему взметнуть страну на дыбы и от сохи и лаптей прийти к ядерному оружию и космическим ракетам. Темнейший у нас тоже практик, и это главное. Если теория окажется неработающей, он ее или отбросит, или попытается переделать. Переделка либерализма во что-то человеколюбивое — изначально занятие дурацкое, однако никакого другого исходного идейного материала для прикладной работы в начале двухтысячных и позже под рукой у товарища Путина не имелось, ибо все прочие теории были уже прокляты и напрочь отвергнуты.

— Мне кажется, — сказала Нина Антонова, — что мы сейчас занимаемся тем, что упорно толчем в ступе воду. Согласно ельцинской конституции, в России нет и не может быть никакой идеологии, и в то же время это само по себе тоже идеология беспринципности, вседозволенности, общей распущенности, беспорядочных половых и политических связей, а самое главное — бездетности, чтобы население России само собой вымерло как можно скорее. Людей, желающих для России подобного исхода, не так чтобы очень много, но они при деньгах, власти и информационных ресурсах.

— Интересно, а какова идеология нашего обожаемого командующего? — с легкой иронией спросила Мэри Смитсон. — Я с вами почти с самого начала, но не заметила, чтобы он был особенно привержен к марксизму или еще какому-нибудь экстремальному политическому учению.

Да уж, что называется, вопрос не в бровь, а в глаз. Я как-то над такими понятиями не задумывался, а делал то, что считал правильным и необходимым, оглядываясь не на бородатых классиков или кого-нибудь еще, а только на собственную совесть. И как сказала энергооболочка, кое-что у меня получилось. И тут я понял, как надо ответить на такой заковыристый вопрос, после чего произнес:

— Моя идеология заключается в первых словах страшной встречной клятвы: «Я — это ты, а ты — это я». А эта штука будет пострашнее любого марксизма, ибо коммунистические вожди отрываются от народной массы с той же легкостью, что и деятели вашей буржуазной так называемой демократии, которые в таком состоянии находятся по умолчанию. А еще я не делю людей по расам, нациям, классам и полам, не предаю, не бью в спину и не злословлю за глаза, не желаю чужой жены, меру насилия отмеряю по силе сопротивления, всегда называю белое белым, а черное черным. Настоящие большевики считают меня большевиком, а монархи монархом, а потому, как сказал товарищ Ленин, я вхож в любой дом. И только жирные коты с нечистой совестью разбегаются от меня с визгом, потому что я есть беспощадный Бич Божий, присланный за их головами.

— Да, мистер Серегин, — кивнула Мэри, — это тоже идеология, только ей пока не придумали названия. Но я вам аплодирую стоя, потому что лучшего ответа на мой вопрос не могло существовать в природе.

— А я, — скромно произнесла Елизавета Дмитриевна, — как человек совершенно чужой этому миру, думаю, что мой очаровательный нахал опять поставил телегу впереди лошади. Прежде, чем созывать это совещание, требовалось вывесить орбитальную сканирующую сеть и опираться на ее объективные данные, а не на ваши личные воспоминания Бог знает какой давности. Человеческая память переменчива и однобока: что-то вы могли запомнить неправильно, а что-то забыть или вообще не знать.

— Туше, Елизавета Дмитриевна, — сказал я. — Много же раз зарекался опираться на исторические штудии или личные воспоминания, и вот опять понесли ретивые. Наверное, это от неожиданного начала кампании. Ну ничего, эту ошибку довольно легко исправить, и, как всегда в подобных случаях, я поручаю это вам.

— Объективные данные объективными данными, — проворчал товарищ Тамбовцев, — но, как кажется лично мне, в любом случае в первую очередь требуется искать подход к Владимиру Владимировичу, чтобы он в своей привычной манере не наобещал чего попало и кому попало: равноудаленность и прочее бла-бла-бла. Помню я эти танцы с бубнами вокруг людей, растащивших в свое владение бывшую священную социалистическую собственность.