Первый секретарь (СИ) - Ясинский Григорий - Страница 43

Егорычев дозвонился до меня в половине седьмого. Один из приглашённых им товарищей согласился поддержать Шелепина после личного разговора, второй попросил до утра подумать. Косыгин разговаривал с обоими. Николай Григорьевич перечислил ещё несколько фамилий, но я не стал записывать их в общий список. Согласие выслушать у нас слишком легко превращалось в готовый голос.

— Саша хорошо говорил, — сообщил Егорычев. — Один раз завёлся, когда про его людей спросили, но сдержался. Пусть теперь сам им позвонит завтра. Только сам, без помощника. Они хотят знать, что он их запомнил.

— Передам.

Он уже торопился на другое совещание. Перед тем как положить трубку, добавил, что Брежнев просил сообщать ему, с кем уже поговорили. Просьба была совершенно естественной. Леонид Ильич участвовал в общем деле и хотел понимать реальное положение.

Я попросил сообщать. Скрывать от него собственные успехи не имело смысла, пусть знает, что Шелепина обсуждают всерьёз. Меня больше занимало, кого он теперь начнёт убеждать вслед за Егорычевым.

В обед Хрущёв улетел в Польшу. Мне доложили об отъезде вместе с остальными утренними сведениями, новых поручений он не оставил. Я рассчитывал, что теперь мы хотя бы соберёмся без постоянных переносов. Во вторник Брежнев до вечера был плотно занят, Подгорный тоже не мог, поэтому общий разговор назначили на вечер вторника.

В семь должен был приехать Шелепин. Мы собирались проехать вместе к Брежневу и определить, кому поручить разговоры с остававшимися товарищами и как собрать всех после возвращения Хрущёва. Подгорный обещал быть. Место на этот раз выбрал Леонид Ильич, но у себя в рабочем кабинете, домашние встречи уже начинали мешать.

Перед семью часами позвонил его помощник. Совещание просили перенести.

— На сколько переносим?

— Вам сообщат дополнительно, Владимир Ефимович. — услышал я расплывчатое обещание.

— Сегодня сообщат?

Помощник замялся. Он, видимо, рассчитывал просто передать извинение и закончить разговор.

— Пока точного времени нет. Как только определится, я сразу вам позвоню.

Я поблагодарил его и вернулся к бумагам. От одной перенесённой встречи никто ещё не терял власть. За последние дни мы столько раз меняли время, что подозревать намерение в каждом опоздании было бы глупо.

Но сегодняшняя должна была быть другой. Брежнев сам торопил нас закончить разговоры до возвращения Хрущёва, сам просил Шелепина не растягивать переговоры с колеблющимися и ещё днём интересовался, с кем успел встретиться Егорычев. Теперь вдруг понадобилось чего-то подождать, это меня заметно насторожило.

Через десять минут приехал Шелепин. Он вошёл без портфеля, оставив его в приёмной, и сразу попросил связать с Егорычевым. Я сказал, что Николай Григорьевич уже доложил о разговорах.

— Знаю. Я другое хотел спросить. Леонид ему после этого не звонил?

— Просил держать в курсе. А что?

Саша устроился на подлокотнике кресла, потом передумал и сел нормально. Вид у него был усталый. С утра он успел принять столько людей, сколько я обычно видел за несколько дней, и каждый хотел услышать личное обещание.

— Леонид попросил приехать, — сказал он, садясь напротив. — Просил меня всё-таки приехать к нему. Одного. Я собирался ещё к Николаю Григорьевичу, но он говорит, туда пока не надо, сначала к нему.

— Помощник мне только что сказал, что переносим встречу, — удивился я.

— Наше собрание переносим. Меня просил всё-таки подъехать. Николай будет, ещё надо кое-что уточнить.

Я не сразу ответил.

— Нашу встречу переносит, а тебя зовёт? — теперь подозрения стали обоснованными.

— Меня и Николая. Может, ещё кто-то будет, не сказал. Я спросил, что случилось. Ответил: «Надо кое-что уточнить, без лишних людей». И голос у него был такой, будто он уже что-то уточнил, — вспомнил Шелепин.

— Что именно?

— Если бы знал, не приехал бы к тебе спрашивать, — вздохнул Саша.

Саша говорил спокойно, но раздражение я слышал. Он уже два дня ходил по людям с конкретным предложением, принимал их условия, спорил, обещал уйти из контроля, убеждал, что после смены Первого секретаря не начнётся новая чистка аппарата. Брежнев всё это время либо был рядом, либо получал отчёты. постоянно копил информацию про готовность людей. Теперь вдруг Леонид Ильич внезапно решил прежде обсудить что-то в более узком кругу.

— Он про Никиту спрашивал? — спросил я.

— Нет. Про тебя тоже нет. Только сказал, чтобы я не задерживался. Володя, не начинай сразу искать заговор внутри заговора. Может, Подгорный опять притащил фамилию человека, которого считает уже согласным, а тот сегодня передумал.

— Может. Все может быть. Только странно это.

Я встал, прошёл к окну и сразу заставил себя вернуться к столу. Ходить по кабинету при Саше было бессмысленно: он всё равно видел, что я думаю.

Проблема была не в том, что Брежнев мог передумать. Передумать он имел полное право и ещё вчера едва не сделал это за столом у Подгорного. Проблема была в другом, если кто-то решил спокойно проверить, насколько Хрущёв действительно осведомлён, ему не требовалось много времени.

Спросить, что именно сообщил Сергей. Выяснить, видел ли я хоть один документ, называл ли Никита фамилии, поручал ли Комитету проверять людей.

После такого разговора выяснилось бы неприятное — половину опасности я создал сам.

Не выдумал с нуля. Хрущёв действительно слышал о разговорах, действительно задавал вопросы, действительно собирался разбираться, ему действительно назвали три фамилии. Но Брежневу я позволил представить готовое расследование там, где пока был один слух и насторожившиеся Хрущев с Микояном.

Если Леонид сейчас сидел с человеком, способным разобрать мой рассказ на факты и выводы, к ночи у него могло появиться совсем другое настроение.

Я отложил ручку. На последнем листе осталась незаконченная подпись, продолжать её теперь пришлось бы с середины буквы.

— Он так и сказал, что я не нужен?

— Нет. Сказал, у тебя наверняка своих дел хватает. Чтобы зря не дёргали, пока они сами не разобрались. Я спросил, в чём. Ответил, что при встрече.

Саша смотрел на меня без особенной тревоги. Для него отдельный разговор с Брежневым без меня был естественен. Человек, которого прочили в Первые, не мог ходить на каждую встречу с председателем КГБ за спиной.

Я понимал это не хуже него. Сам предлагал Егорычеву разговаривать с Сашей и Косыгиным без меня. Но Брежнев ещё в понедельник торопил всех, а теперь на второй день откладывал встречу, на которой предстояло распределить работу. Зато сам вместо неё собирал троих, даже не называя причины Александру.

— Поезжай, конечно, — сказал я. — Только не обещай отложить разговоры с людьми. У Николая Григорьевича завтра уже назначены встречи.

— Я и не собирался. Ты думаешь, Леонид передумал?

— Думаю, он что-то услышал и хочет сначала обсудить с вами. Что именно, я пока не знаю.

— Может, Михаил Андреевич ему позвонил. Они и вчера после нас разговаривали, и сегодня.

Это было возможно. Возможно было собрать еще десяток других объяснений. В прежней службе я слишком часто видел, как человек выбирает самое неприятное и затем считает любую мелочь его подтверждением. Сейчас такой человек сидел в моём кресле, но я старался не давать ему воли.

— Уточнишь — расскажешь, — сказал я. — Если речь идет о кандидатуре, можешь соглашаться на обсуждение. Пусть обсуждают. Если о времени, не давай им ещё неделю только потому, что кому-то захотелось проверить уже проверенное.

— Володя, они вправе знать, на что идут, — возразил Шелепин.

— Конечно. И я бы на их месте проверял. Но пока условие такое — не тянуть время, его очень мало, — настаиваю я.

Саша понял, что я имею в виду. На стадионе я рассказал ему всё, что произошло у Хрущёва. Если Брежнев решил добраться до настоящего содержания разговора, ему не требовалась большая проверка. Достаточно было задать правильный вопрос человеку, который сидел за тем же столом в понедельник утром.