Первый секретарь (СИ) - Ясинский Григорий - Страница 15

— Запомню. Спасибо, я все понимаю.

Леонид Ильич вернулся к столу уже с другим выражением лица.

— В субботу поехали за город. Постреляем, посидим. А то вы с Сашей скоро и со мной через приёмную начнёте разговаривать. Я Николаю скажу, пусть тоже приедет. Там и поговорите, как понимающие друг друга люди.

— Александр Николаевич будет?

— Если приедет. Ты ему передай. Только без портфелей, Володя. Ружьё можешь взять, записки оставь дома.

Глава 5

В машине я впервые за день позволил себе не готовить следующую реплику. Подгорный отменил поручение сам, теперь можно всем управлением праздновать тактическую победу.

Миронову теперь предстояло объяснять своим сотрудникам, почему срочная проверка снова стала обычной. Чекалов останется на месте, его люди не узнают, что их уже собирались отправить отдыхать.

Но гораздо важнее было другое — Брежнев поддержал мой отказ, даже не получив обещания взаимно поддержать его кандидатуру. Завтра он мог представить мою настойчивость как свое собственное решение. Мне пока хватало того, что Николай Викторович услышал его своими ушами и остановил Миронова.

Удалось переиграть опытных партийных начальников на их же поле, есть чему порадоваться новичку в данных вопросах. Накат удалось отбить, мой авторитет подрос в глазах Брежнева и Подгорного с Мироновым, но одновременно заставил их задуматься, почему так разительно изменилось поведение председателя Комитета.

«Что он докопался до вроде незначительной детали, поднял свой Комитет и членов Президиума, чтобы потыкать носом того же Подгорного в собственный косяк. Пошел на открытое непонимание даже с грозным Мироновым. Да, вроде мелочь, но из подобных мелочей и появляется то уважение, которое завзятые партократы испытывают друг к другу. Что товарища так просто не объедешь на кривой кобыле и на мякине не проведешь. Значит, председатель Комитета заметно подрос, как функционер, тоже хорошо умеет в подобные интриги, поэтому заслуживает определенного уважения. Иначе никто с твоими словами и делами считаться даже не подумает, если бы я так просто побежал выполнять устное поручение Подгорного, подставляясь под вероятный гнев Хрущева», — уверен сейчас я.

В Комитете меня уже ждал довольный Захаров. Отдел уже сообщил ему об изменении запроса. Перечень материалов стал короче, срок перестал быть немедленным. Вместо чрезвычайного мероприятия проверка стала обыденной, что не может нас всех не радовать.

— По охране решено? — спросил он.

— Решено. Подгорный отменил подготовку в присутствии Леонида Ильича. Чекалову передайте, всё остаётся как было.

— Передам. Миронов просил, чтобы материалы подписывали вы лично, — напомнил мне Захаров, что теперь Миронов определенно затаил на меня злобу.

Злится за то, что его самого использовали Брежнев с Подгорным, заставили метнуться ко мне с неприкрытыми угрозами. Но именно председателя Комитета продавить не удалось, пришлось отступить, да еще отменить срочную проверку.

«Посмотрим еще, кто из нас останется при власти, — усмехнулся я. — И куда дальше поведет страну? Он с Брежневым в „застой“, или мы с Шелепиным по новому пути?»

— Подпишу без проблем.

Николай Степанович задержался у двери.

— И ещё, Владимир Ефимович. Он спрашивал, почему мы запросы через меня направили. Я сказал, что это моё предложение.

— Зачем? — не понял я.

— Я Девятым руководил. Мне положено знать, что там сейчас происходит, — объяснил заместитель.

— В следующий раз скажите, что моё распоряжение. Я не собираюсь объяснять свою подпись вашей инициативой, — решил я окончательно закрыть вопрос.

Он чуть заметно улыбнулся.

— Хорошо. Как скажете.

Доклад Чекалова я перечитал перед тем, как убрать. В нём не было ничего, за что Подгорного можно посадить или хотя бы поругать. Никто не обещал убить Хрущёва, никто не обсуждал захват Кремля. Было поручение секретаря ЦК начальнику охраны и ложная ссылка на председателя КГБ.

Этого уже хватило, чтобы заставить его отступить. Позже, если когда-то все же начнут выяснять, кто первый предложил лишить Никиту Сергеевича привычных людей, Подгорному будет труднее свалить всё на меня.

«Если Хрущев все же устоит каким-то неведомым мне способом, — допустил я подобную возможность. — Если заговорщики откажутся от кандидатуры Шелепина, тогда мне проще все оставить, как есть сейчас. Дать Хрущеву обновить Президиум, тогда хоть тот же Александр в нем окажется, что очень важно. Пока у нас даже своих людей в нем нет, есть только члены ЦК».

Шелепин позвонил, когда я собирался ехать домой.

— Ну что, помирились с Николаем Викторовичем?

— Подгорный отменил просьбу. Леонид Ильич подтвердил, что без меня в охране ничего менять не будут. В субботу зовёт за город, тебя тоже, — докладываю ему.

— Уже знаю. Он мне звонил. Сказал, ты сегодня был необыкновенно упрямый и ему пришлось тебя успокаивать.

— Пусть даже так все вышло. Ты с Николаем поговорил?

— Поговорил. Ты ещё у себя?

— Да.

— Подожди меня. Минут через сорок буду.

Я хотел спросить, что сказал Егорычев, но Александр Николаевич уже попрощался.

Сорок минут я потратил на бумаги, которые днём отложил. Через четверть часа позвонили из дома. Антонина спросила, был ли врач, тогда мне пришлось признаться, что нет. Она не стала ругаться, только сказала, что так и знала. От этого стало неприятнее, чем от строгого выговора.

Шелепин приехал быстрее, чем обещал.

— С Николаем разговаривал долго, — сказал он, усаживаясь. — Он готов обсуждать смену руководства. Считает, что иначе Никита Сергеевич ещё раз всё переделает и опять никто ни за что не будет отвечать. Здесь он с нами до конца готов идти.

— А по первому вопросу?

— Спросил, договорились ли мы с Леонидом Ильичом окончательно, — вздохнул Шелепин.

— Кто — мы? — спрашиваю я, хотя все уже понимаю.

— Я и ты. Оказалось, ему уже объяснили, что мы с тобой поддерживаем Брежнева. Я стану заниматься правительством, а ты останешься здесь. Всё предварительно, конечно, ничего ещё не решено. Но общий подход якобы есть.

— Кто объяснил?

— Николай Викторович. Сказал, что со мной говорил и разногласий нет. Я с ним действительно говорил, Володя. О Хрущёве. Вообще не о том, какое кресло он мне подберёт, — видно, что переживает о чужом обещании от самого себя Шелепин.

— Николай поверил? — теперь главное.

— Почему ему было не поверить? Теперь знает, что поторопился. Я не стал предлагать ему голосовать за меня. Сказал, что вопрос открытый и закрывать его за нас не надо.

Я вспомнил, как Подгорный спросил, кто дал мне право отказывать. Он уже активно распределял то, за что мы ещё не начали бороться. За сутки Подгорный дважды успел сослаться на чужое согласие. С охраной его остановил Чекалов. С Николаем Егорычевым — только то, что я вчера попросил Шелепина не откладывать встречу.

В моей истории до открытой борьбы за первое место Шелепин не дошёл вовремя, остановился в шаге от ее начала. Поэтому и оставался в Политбюро еще одиннадцать лет, уже ничего не решая, потому что Брежнев показал свою благодарность. Сейчас я видел, как именно можно проиграть борьбу, все ещё считая себя одним из руководителей общего дела.

— Кому ещё Подгорный это сказал?

— Николай не знает. Считает, что не ему одному. Так что на охоту надо ехать. Леонид Ильич, видимо, хочет, чтобы мы там подтвердили договорённость, которой не было, — предупреждает меня Саша.

— Подтвердим, что её не было, — соглашаюсь я.

— При всех? Он тебя сегодня поддержал, а ты в субботу объявишь, что выступаешь против него? — теперь он немного проверяет меня на стойкость.

Шелепин ждал ответа. Я ещё вчера просил его вступить в борьбу, а теперь предлагал выступить против человека, который только что помог мне самому.

«Но стойкости мне теперь точно не занимать, если вопрос стоит о том, чтобы прежние девяностые не наступили».