Патриот. Смута. Том 20 (СИ) - Колдаев Евгений Андреевич - Страница 27

Попытка поговорить с Шереметевым результатов не дала.

Он лежал, тяжело дышал. Глаза открывал и вроде бы даже слышал меня, но даже банальное, моргни раз, если «да» и два, если «нет», не сработало. То ли не понимал он, то ли настолько человеку было тяжело, что моргал невпопад. Да и мне нужно было гораздо больше, чем такие ответы. Рассказ. Полноценный.

Старик Репнин тоже особо поначалу не помог.

Он уже готовился ко сну, когда я нагрянул с расспросами относительно Воротынского и Буйносова-Ростовского. Поговорили кратко. Так выходило что Воротынский, глава над стрельцами, человек в Москве уважаемый. За порядком следящий.

Но, что самое важное, так это то, что я начал задавать более глубокие вопросы и…

— Александр Андреевич. Скажи. Я — то человек молодой, всех хитросплетений не помню. Кто кому кем приходится. Напомни, а как связаны Воротынский и Буйносов-Ростовский? У последнего же сестра была за Шуйским замужем. Это же самый, считай близкий к нему род.

— Молодость. — Усмехнулся старик. Вздохнул. — Тут оно как? Еще одна сестра Буйносова-Ростовского, урожденная Мария Петровна, замужем за Иваном Михайловичем.

— Ого. — Я почесал бороду. Вот оно что. — Получается, близки они.

— Так-то да. — Пожал плечами Репнин. — Только. Да это может что-то значить, а может нет. Смута. Брат на брата, отец на сына идти может. Дела такие.

— Прав ты, но что-то подсказывает мне, Александр Андреевич, что не все так просто. Но… — Тут в голове моей всплыла мысль, и я сразу же выдал ее воеводе. — Верно ли помню я, что Скопина отравили на приеме у Воротынского? По случаю…

А вот про случай и отчего там прием был, моя память ответа не знала. Что-то там было важное. Из-за чего собралось множество знатных людей. Кубок был поднесен, и молодой, но очень толковый полководец, после этого умер через несколько дней, не вставая с кровати.

Да, про все это мне говорила ведьма Мстиславского. Она пролила свет на то, что сама готовила зелья по приказу боярина. Только могло ли так случиться, что в терем князь Иван Федорович сам зелье пронес, сам отравил? Да нет. Вряд ли. Боярин так рисковать не стал бы. А вот кому он это зелье передал и как все организовал?

Я задумался. Старик-воевода смотрел на меня тоже задумчиво. Он явно уже хотел отправиться спать, но мое присутствие не давало этого сделать. А сказать мне, что мол государь до свидания, не имел никакой возможности.

А я думал.

— А что про это дело со Скопином думаешь, Александр Андреевич?

Он вздохнул, состроил недовольную мину.

— Государь. Я воин, человек прямой и… — Пожал плечами. — Не тот я человек, кто сплетни плетет да вокруг себя собирает. Оттого в Москве и не сидел. Служил отечеству. Но. Вот что я скажу. — Нахмурился резко, свел брови. — Дело это все недоброе. Ой недоброе. Люди — то многое говорят. Судачат. И в войске даже среди служилых людей молва. Да и в Москве, пока мы в Филях стояли. Я-то ездил, так со знакомцами своими говорил. — Он перевел дух, погладил бороду.

Обвинять кого-то прямо ему совершенно не нравилось. Но сама ситуация с отравленным новгородцем ему не нравилась еще больше. Вероятно, он сравнивал оба этих инцидента, а я-то копал глубже.

— Ну так чего? Александр Андреевич?

— Да чего? Москва говорит, судачит, что это все жена Димитрия Шуйского. — Репнин перекрестился. — Царствие ему небесное. Она, змеюка такая. Ну и да. Говорят, что раз дом Воротынского был, и там Скопин занемог резко. То и с Воротынского спрос. А Мстиславский. Ну так о нем и до твоего явления в Москву многие судачили, что мол стоит за троном, как тень. Так что… — Он вновь перекрестился. — О покойниках плохого говорить не стоит. Но, тут уж сам суди.

— То есть Воротынский?..

— Государь. Я такого не говорил. — Помотал головой Репнин. — Но бояре, они же все друг с другом связаны как-то. Все друг на друга давление имеют, и каждый чего своего желает. Это же вся суть власти. — Улыбка недовольная расплылась на его лице. Людьми повелевать, великий соблазн.

— Верно говоришь, Александр Андреевич. Спасибо. Задержал я тебя, пойду.

Мы распрощались.

Пока я брел к себе, думал. Картина вырисовывалась неприятная. Я — то как-то за неимением времени и сил, изучил записи, бумаги, нашел в них вину Мстиславского. Но, что логично, боярин скрывал свои связи от чужих глаз. Были ли у него договоренности с Воротынским? Или каждый из них играл свою игру, и конкретно в тот момент они вдвоем решили устранить Скопина-Шуйского?

Или?

Или я ошибаюсь, и два этих боярина действовали отдельно друг от друга?

Так. Вспомнить бы мне, а что там было в реальной истории? Думай Игорь Васильевич. Мстиславский вроде бы стал главой Семибоярщины и пригласил Владислава на трон. Почему? Выходит, моя кандидатура ему не понравилась. Мой реципиент вроде бы подходил во всем — слабый, безвольный, судя по тому, что я о себе слышал. Его можно было бы посадить на трон и стоять за его спиной. Так что не так? Слишком слаб?

Еще кандидатура, татарский хан. Это глупо. Глупо надеяться, что татарин сядет на Московский престол. И усидит на нем. Но, Феодосию же как раз готовили для свадьбы. Может? Может был еще кто-то? Какая-то третья фигура, более адекватная и сговорчивая. Но в бумагах Мстиславского я такого не читал.

А что Воротынский?

Он воевода над московскими стрельцами. Выходит, в Москве он сила. Важная сила. Человека на такое место ставят не просто так. Может он за Шуйского крепко стоял? Отчего нет. Получается, Буйносов-Ростовский кравчий бывшего царя. Воротынский, человек возглавляющий стрельцов, мощную единую силу. Они сговариваются с Мстиславским, которому очень не нравится восхождение Скопина. Оно же не нравиться и другим Шуйским. Травят Скопина, который неугоден всем. А дальше?

Дальше не сходится.

Партия Мстиславского против Шуйского мне ясна и понятна. Я ее всю прочел. От безысходности князь решил избавиться от меня, моего реципиента, взращенного для роли царя. Он его не устроил почему-то. С татарами не вышло. Значит, Владислав Ваза, которого ждали из Речи Посполитой. В такой ситуации выиграть Клушинскую битву люди Шуйского никак не могли. Если приличная часть верхушки считает, что Шуского надо убрать и посадить ляха.

Но!

Почему тогда Воротынский со своими стрельцами в моей, уже измененной истории, выдвинулся с войском? Почему встал против Шуйского? Почему Буйносова-Ростовского я встретил в Филях, а не в кремле? Они все сговорились убить Скопина, сожрать его, убрать с доски набирающую силу фигуру, а что было потом? Мстиславский убедил их, что Шуйского нужно убирать? Он победил, отдалил от трона, и тогда они решили действовать. Участвовать в заговоре, но не напрямую, а поддержать стороннего кандидата, меня.

Выходило логично. Более менее. То есть на Шуйского они давление потеряли. Понимали, что Мстиславский вот-вот провернет свой план. В моей истории, Семибоярщина собралась. И… Воротынский там какой-то роли, насколько я помню, особо не играл. Мстиславский призвал ляха на трон. Романов поехал договариваться, но попал в плен. Что остальные?

А раз так, то у меня Лыков-Оболенский в тюрьме. Поговорить бы с ним. Голицын старик погиб, а молодого, Андрея Васильевича, я отправил в Воронеж против татар. В Москве его власти сильно меньше стало. Трубецкой, он за Лжедмитрия стоял и против Владислава. Кто еще? Шереметев. Он ранен был. Вроде бы в себя должен прийти уже.

Эх. Не везет роду Шереметевых. Один ранен, второй отравлен.

И что получается?

Получается, что бывшие приближенные Шуйского, Буйносов-Ростовский и Воротынский, почему-то осознали, что теперь ближний к тогдашнему царю стал Мстиславский. И он их начал оттеснять все сильнее и сильнее. А потом и под заговор начал подговаривать. Возможно слухи об отравлении Скопина родичем, Василием Шуйским, его рук дело. А Шуйский, отводя от себя беду, обвинял Воротынского. Ведь у него дома все это случилось.

Вот и размолвка.

Может и нет, но в целом логично.