Патриот. Смута. Том 20 (СИ) - Колдаев Евгений Андреевич - Страница 22

— Патриарх ждет. — Служка замер за его спиной, зажег свечку у иконы.

— А. Что? — Дернулся человек, вскинул брови. Глаза его расширились.

— Ты же исповедоваться пришел. Человек божий. — Служка не смотрел ему в глаза, занимался своим делом, но голос его был точно адресован гостю, пытавшемуся выглядеть инкогнито. — Поэтому патриарх, отец наш, ждет тебя.

— Я…

— Ты волен идти. Или не идти. Если решился, то следуй за мной. Но не сразу. Чуть отставай.

Через пару мгновений он собрался с мыслями, двинулся вслед за служкой, который семенил куда-то вдоль стены в полумраке. Людей было мало, время между службами. Поэтому гость и выбрал это время. Никто на них особо не обращал внимание, только вот казалось ему что смотрят все.

Служка внезапно исчез, как сквозь землю провалился.

Миг, второй. Идущий следом, пытавшийся быть инкогнито, заозирался, но услышал легкое постукивание справа. И правда. Здесь за краем стены был неприметный коридор. Служка удалялся по нему.

Они прошли через полумрак, и не поднимая глаз, проводник толкнул дверь.

В глаза гостя сразу ударил свет. Он оказался в ярком помещении, освещенным падающим откуда-то из-под свода светом.

— Здравствуй, Дмитрий. — Проговорил Патриарх Гермоген, замерший в созерцании иконы, на которой была изображена дева Мария — Матерь Божия.

— Я… — Смутился гость. — Отец. Я. — Он начал опускаться на колени. — Грешен я. Как же я грешен.

— Время такое, Дмитрий. Время. — Вздохнул старик не поворачиваясь к нему.

— Я убивал. Я служил людям, которые призывают убивать. Я выполнял их приказы. Со всем тщанием…

— Это их грехи, отчего же ты их приписываешь себе?

— Убивал я. Жизни лишал. И вел людей на смерть.

— То ратный промысел твой. То защита земли нашей, веры православной. — Отвечал Гермоген. — Смута. Грех великий на земле нашей. И наше дело, замолить его. Поправить. Уверен я. Ты пришел не потому, что убивал.

Замерший на коленях склонил голову.

— Я… Я…

— Ты предал? Это тяжкий грех. Ведь отец лжи предал Господа нашего. И оттого он самый опасный, самый страшный наш враг. Тот, кто соблазняет, лжет и вовлекает во грех. Так скажи мне, предал ли ты?

— Я сидел бок о бок с теми, кто задумал страшное.

Гермоген вздохнул вновь, повернулся, взглянул на замершего у дверей человека, смотрящего в пол. Он был крепок, силен, честолюбив. Пожалуй на такого можно было бы положиться во многом. Не подвел бы, постарался бы сделать дело, довести до конца.

— Смута. — Проговорил Патриарх. — Сложно понять нам, грешным людям, кто прав, кто лжет. И есть ли те, кто правы.

— Уехать хочу. Не хочу здесь. Лучше…

— Убивать? — Невесело усмехнулся Гермоген. — Встань, Дмитрий. Ты же сам сказал, что грешен, потому что убивал, и вот. Один грех другим покрыть хочешь. Нет. Так не бывает. Только исповедь очищает от греха. Только путь к Господу нашему.

— В монастырь.

— А кто же судьбу нашу решать будет? Ты человек честный. Это видно. Ты не подвел тех, кому служил. И тех, кто служил тебе.

— Так что мне делать, отче? — Гость вскинул свой взгляд.

— Рассказать. Отречься. Сделать дело честно к славе Господа. Чтобы он в тебе победил греховность. Смириться. Понять. — Гермоген говорил отрывисто, и неспешно шел к служилому человеку.

— Я… Я тогда тоже предам. Ведь я знаю то, что знают они.

— Заговорщики.

Гость помолчал, но все же скрепя сердце, проговорил:

— Да. Но я не хочу быть среди них. И этот Игорь. Я не хочу быть за него. Но земле нашей нужен царь. Не какой-то…

— Кто?

— Не безродный, не воровской, не ложный. Царь от бога. Кровь от крови.

— Положим, нет таких. А наши. — Гермоген тяжело вздохнул. — Мне тяжело признавать то, что случилось с Шуйским. Очень тяжело. Но это будет с любым из бояр, поднявшихся на царство наше. Боярин не может быть царем.

— Владислав, Густав, кто-то еще из иноземцев. Рюрик же надолго сел, и как?

— Разве пойдет Русь за иноземцем? Сейчас? Разве мало нам ляхи городов пожгли? Мало шведы девок попортили? А? Мало наемники денег из нас высосали? Дмитрий, подумай.

— Оттого и грешен я. Отец. Что думаю, думаю и только злости больше. Нет выхода. Не вижу я его. Словно во тьме все. Куда не ткнешься, грязь, ложь, бесы. — Гость перекрестился. — Жизнь за царя отдать не грех, не жалко, почтенно, достойно. А сейчас?

— Сейчас Смута. Тяжкое бремя. И нам. Тебе, мне, Игорю и прочим, из него Русь поднимать.

Гость вскинулся, уставился на патриарха.

— Ты за него?

— Я за веру православную и за Землю Русскую. — Смотря глаза в глаза, ответил патриарх. — Игорь Васильевич готов жизнь положить за то же самое. Расскажи. В чем грех твой? Исповедуйся.

И Дмитрий заговорил. И с каждым словом его как-то от сердца, от души отступало. Приходило некоторое понимание, некая благодать. И все это мирское, вся суета, борьба. Интриги, к которым он не привык и не терпел, отступали.

А Гермоген слушал, и только изредка вздыхал с грустью. И печаль в его глазах множилась.

Глава 11

Устье реки Нарва. Место ее выхода из Чудского озера

Густав Адольф испытывал невероятные эмоции.

Он занимал место у мачты одного из этих легких суденышек. Да, пожалуй, самого большого из всех, но все же не морского, верткого, речного струга. Смотрел по сторонам. Вокруг размещались хмурые, его самые близкие, самые надежные люди, которых он отобрал сам. Никаких аристократов, никаких богатейших сынков. Все они низший слой дворянства. Дети обедневших, безземельных, лишившихся много людей.

Почему так?

Верить тем, кто связан с риксродом после событий на охоте, ему совершенно не хотелось. Все эти представители древнейших родов, напыщенные, улыбчивые, обходительные, готовы были вонзить кинжал в спину. Они были хитры, а он понимал. Понимал, что опыта в таких делах у него мало. А вот в войне все же он кое-что умел. Учился несколько лет, и это был его основной козырь. Сила, которой он рассчитывал повернуть свою судьбу.

Но сейчас мысли его путались.

Широкая река, по которой шел флот от Нарвы, чуть изгибалась и устремлялась на юг, где словно огромное пресноводное море, раскрывались просторы Чудского озера. Да, Густав бывал и в море, но здесь это ощущалось как-то иначе. Казалось что поток воды, истекающий из невероятных размеров водоема, не дает кораблям выйти на простор.

Они боролись! Двигались вперед.

Воины налегали на весла, те скрипели, лодки покачивались, паруса надувались ветром. Войско шло на юг. Авангард уже прошел истоки, и двигался дальше вдоль берега. Их план был в том, чтобы как можно более быстро добраться до Пскова. Да, хотелось бы двигаться незаметно, но как это сделать, если ты ведешь пару сотен кораблей? Везешь на них припасы и пушки. Такое количество просто невозможно скрыть. И если от Ивангорода, проклятой русской крепости, стоявшей как кость в горле, точно напротив их земли и Нарвы они еще пытались отсечь путь сообщения, то здесь могло быть столько глаз! Дозоры, вестовые, случайные служилые люди или обычные местные, для которых швед самый страшный враг. Они словно дикие звери, не готовы признать силу и превосходство над собой.

А от зверей, как известно, не укрыться.

Поэтому «король» решил идти быстрее, как можно быстрее. Не заботиться о маскировке, но и не жечь, не палить встреченные на берегах села. Грабить. Это да, это возможно, если не отвлекает от пути. Но не жечь.

Им нужно как можно быстрее, не тратя время на вторичные задачи, доставить пушки. Встать у Пскова и устрашить его жителей своей мощью. Всем флотом. Добыть первую, славную победу. Ту самую, которая проложит ему путь к трону. Да, его все после того проклятого вечера, когда погиб отец, уже именовали королем. Но по факту это было не так. Коронации не было. Да и слишком молодой он был, чтобы сесть на трон без регента и стоящих за спиной людей. А он не верил им, не верил ни единому слову. Скорее всего, эти хитрецы уже затевали какой-то очередной заговор. А что мог он? Ничего. Пока он не сделает чего-то стоящего, люди не пойдут за ним.