"Фантастика - 2026". Компиляция. Книги 1-46 (СИ) - "Тампио" - Страница 85

— Зачем? Есть же магнитная игла.

— А если она сломается? — щелкнул меня по носу Йарра.

— А если звезд не видно?

— Значит, ориентируйся на свою внутреннюю иглу. Закрой глаза, — велел он.

Я послушно зажмурилась, а он раскрутил меня, как юлу.

— Ну? Где север?

— Тут? — И заалела, когда граф поймал губами выставленный мной палец.

Он рассказывал о происходящем на материке и на архипелагах, об истоках и подоплеке тех или иных событий, о разнице между причиной и предлогом. Четко, ясно, с примерами. Иногда на лизарийском, иногда на меотском языках. Учил меня основам языка рау и объяснял идиомы островных наречий. Вместе с ним я читала отчеты о состоянии армии, флота, дорог, торговли, о наступлении и удержании Леса, о добыче угля и выплавке стали.

С Йаррой было интересно, и порой я забывалась — бегала вокруг стола, прослеживая пальцем течения на расстеленном полотнище карты, заглядывала через его плечо, когда он, веселясь, поворачивал документ так, что тот невозможно было прочесть, спорила до хрипоты, доказывая свою правоту и выводя десятки алхимических формул — в чем в чем, а в том, как смешать что-нибудь убойно-самовозгорающееся и ядовитое, я неплохо разбиралась. Ломать же всегда интереснее. В такие моменты даже его рука на моей талии не раздражала. А была она там почти всегда. Или на бедре. Иногда — в заднем кармане бриджей, или под туникой, на пояснице. Йарра приучал меня к себе — к прикосновениям, к голосу, к запаху, к уколу колючей щеки, когда он терся ею о мою, к складке справа от губ — от кривой усмешки, заменявшей ему улыбку. К ритму дыхания, к контрасту наших рук, к размеренному стуку сердца, к тонкому шраму над бровью, который видно только вблизи. Я дергалась, отталкивала графа, шипела, отпрыгивала — и все равно оказывалась у него на коленях.

И были поцелуи. Легкие, осторожные касания твердых губ завораживали, дразнили, дыхание смешивалось, и только Светлые знали, чего мне стоило сидеть смирно, когда по телу разливалась горячая волна, когда внизу живота все сжималось, стоило графу запустить руку мне в волосы, лаская затылок, когда соски собирались в твердые горошины от одного его урчащего «Лир-р-ра».

— Не надо…

— Что не надо?

— Не надо так…

— Не надо так?.. Или вот так, мм?.. Лира моя…

Порой он увлекался, и его ладони стискивали мое лицо, а поцелуй становился болезненно-жестким, жадным. Хозяйским. Но Йарра быстро приходил в себя и снова, как паук доверчивую мушку, опутывал меня тщательно сдерживаемой страстью и неторопливой нежностью. А потом сталкивал с колен:

— Какое построение используется, если войско окружено превосходящим противником?

И я, раскрасневшаяся, возбужденная, вцеплялась в стол так, что белели костяшки пальцев:

— Орбис, Ваше Сиятельство.

— Замечательно. Спустя всего две недели ты это запомнила. И будь добра, не ломай столешницу.

А потом мы вместе ужинали, и граф, вместо того чтобы использовать лежащую перед ним салфетку, собирал губами и языком крошки песочного печенья с пальцев, а я сидела, как на иголках, очень ярко представляя себе, что еще умеет делать его язык. Доходило до того, что я ждала наступления ночи едва ли с меньшим нетерпением, чем Йарра.

И это было хуже всего — даже хуже, чем откровенное насилие, — тогда я могла бы ненавидеть графа за унижение и причиняемую боль. Но тому, что он делал сейчас, ненависть я противопоставить не могла. Понимала, что должна, хотела, но не могла. Не получалось.

— Зачем он это делает, Уголек? Я же и так его шлюха, я же никуда не денусь — за мной следят, как за княжескими регалиями! Почему он так себя ведет? Для чего все это? Его уроки, его подарки, его… — Я даже пантере стеснялась сказать «поцелуи». — На приемах он представляет меня чуть ли не женой!.. Зачем он играет со мной, Уголек? Мне же больно…

Пантера сочувствующе скалилась, и подвеска в виде волка на ее ошейнике — еще одно мое «зачем?..» — светилась в темноте кладовки.

Граф с легкостью разбивал, растаптывал броню, за которой я пыталась спрятать чувства и эмоции, вытряхивал меня настоящую, голую, ранимую, не позволяя отрешиться от его слов и поступков. Зачем?! Ему не все равно?

Меня добили вишни — корзинка свежих вишен в начале декабря — и толстая папка, перевязанная бархатной лентой, с черновиком еще даже не отданной в типографию «Неукротимой Эванджелины».

— Зачем? — хрипло спросила я.

— Что «зачем»? — повернулся меняющий рубашку Йарра.

— Зачем это все? — я сглотнула образовавшийся в горле ком. — Зачем подарки? Эти украшения, — вскочив с кровати, я открыла шкатулку, набитую подаренными драгоценностями, — эти наряды? — Обвиняемое мной яблочно-зеленое платье мерцало мелкими изумрудами.

— Лира…

— Нет, не трогайте меня! Не сейчас, не надо, пожалуйста, дайте договорить! — я уперлась в его плечи, отталкивая. Меня трясло, как в лихорадке. — Пожалуйста.

Граф медленно разжал руки и отступил.

— Что вам от меня нужно?! — убито заговорила я. Обняла себя за плечи, пытаясь согреться. — Зачем ваши уроки, зачем подарки, достойные княжны? Я же смесок, ваша девка, ваша собственность, я никуда от вас не денусь! Для чего вы все это делаете?!

Йарра скрестил руки на груди, сверля меня теряющими голубизну глазами.

— Уроки — потому, что мне нравится проводить с тобой время. Подарки — потому, что я могу их дарить. Я не понимаю, что тебя не устраивает, Лира. То, что я добр? Что щедр? Что?

— Зачем вы ко мне в душу лезете, Ваше Сиятельство? — опустила голову я.

— Боги, как же вы, женщины, любите все усложнять! — Граф отвернулся, застегивая пуговицы рубашки, и бросил через плечо: — Одевайся, я не люблю опаздывать.

А еще он очень не любил, когда я задавала неудобные вопросы. И когда сидела вот так — сломанной куклой. И еще больше — когда я отворачивалась, пряча лицо.

— Если мои подарки доводят тебя до подобного состояния — их больше не будет, — сухо сказал Йарра. Надел камзол, пристегнул кинжал, увидел, как я дрожащими руками пытаюсь натянуть чулок, и ругнулся.

— Сегодня останемся дома.

Сон, как и Стефан, пришел около полуночи.

— Ли-и-ра… Где ты, малы-ышка?

Я сижу в темном углу спальни, прямо под открытым окном, и ветер раздувает передо мной тонкие газовые занавески.

Пахнет лилиями и кровью.

— Ли-ира-а… Негодная ты девчонка…

Снежная пыль серебрится в лунном свете, осыпается мелкой водяной пылью мне на голову, на голые плечи, открытые разорванным платьем. В ушах — звон от пощечины, сквозь который пробивается хриплое:

— Ли-и-и-ра-а-а… Я все равно найду тебя…

Спальня, почему-то очень длинная, как коридор, опоясывающий замок, и такая же узкая. И там, в дальнем конце, у двери, стоит темная фигура. Я не могу разглядеть лица, но точно знаю, что это — ОН. И что бежать — некуда, потому что двоим в этом коридоре не разминуться.

— Ли-и-ра-а…

Я билась, задыхаясь в тесных объятиях.

— Нет! Не надо! Господин Стефан! НЕТ!

— Лира, это сон!

— Не надо! НЕТ! НЕ-Е-ЕТ!

Рот зажала сильная рука.

— Ты сейчас весь замок перебудишь!

Я царапалась, кусалась, пытаясь вывернуться из-под навалившегося на меня мужчины. Сейчас он сожмет мне горло, и все…

— Это я, Лира! Раду! Не Стефан!.. Да посмотри же на меня!

Замычав, я замотала головой, выгнулась и снова рухнула на матрас.

— Просто открой глаза. Лира, слышишь? Открой глаза! Просто открой. На счет три, хорошо? Раз… Два… Да какого тролля! — Лицо обожгло пощечиной, я вскрикнула от боли в прикушенном языке, и сон наконец-то исчез, рассыпался звонкими стекляшками калейдоскопа.

Йарра привлек меня к себе и крепко обнял.

Я уткнулась ему в грудь, тяжело дыша и чувствуя, как по спине, по лицу, по груди стекают капли пота. Граф осторожно перебирал мои волосы на затылке, укачивал, как ребенка, и шептал какие-то глупости, что никому меня не отдаст — ни Стефану, ни самому Корису, реши Темный тут появиться.