Линия иной судьбы 4 (СИ) - Соловей Дмитрий "Dmitr_Nightingale" - Страница 3

В моей голове со свистом провернулись шестерёнки памяти из будущего. «Последний экзамен»... Документалист Рязанов... Музыкальная комедия вокруг ёлки...

Да это же «Карнавальная ночь»! Главный новогодний хит Советского Союза, который сделает Людмилу Гурченко звездой, а Рязанова — главным комедиографом страны! И сейчас мой друг Боря, сам того не понимая, влез в историю советского, да что там — мирового кинематографа.

— Валя, ты тут? — закричала трубка.

— Тут. Значит так, Боря. Режиссёрский совет, говоришь, в понедельник? Вылетаю в Москву ближайшим рейсом. В марте с билетами на самолёт проблем не должно быть.

— А песня? Песня у тебя есть?

Я мысленно перебрал десятки хитов конца двадцатого века. Нужно что-то мощное, финальное, жизнеутверждающее, что взорвёт душный мосфильмовский худсовет и заставит Пырьева аплодировать стоя.

«Мы желаем счастья вам... Счастья в этом мире большом...» — закрутился в голове мотив Стаса Намина. Для оттепельного 1956 года эта вещь ложилась на душу идеально.

— Песня будет, Боря, — заверил я. — Встречай завтра в субботу во Внуково. Привезу тебе такую, что твой Рязанов от счастья плакать будет.

Весь субботний вечер и половину воскресенья мы с Борей орали дуэтом, подбирая аккорды.

В мире, где кружится снег шальной,Где моря грозят крутой волной,Где подолгу добруюЖдём порой мы весть,Чтобы было легче в трудный час,Нужно верить каждому из нас,Нужно верить каждомуВ то, что счастье есть.Мы желаем счастья вам,Счастья в этом мире большом,Как солнце по утрам,Пусть оно заходит в дом.Мы желаем счастья вам,И оно должно быть таким,Когда ты счастлив сам,Счастьем поделись с другим.

Кто переложит её на ноты и оформит по всем правилам, меня не волновало. Правда, Борис заявил, что в качестве авторов в этот раз укажет нас двоих. И гонорары будет делить поровну. Ну пусть делит. Здесь я возражать не стал.

В воскресенье вечером я уже возвращался в Краснодар. Самому не верилось, что так быстро всё провернул. Хотя летать в это время самолётами мне совсем не понравилось. После привычных мне комфортных и бесшумных «Боингов» полет на стареньком поршневом Ил-14 показался изощрённой пыткой. Салон ходил ходуном, при каждой воздушной яме самолёт швыряло так, что внутренности просились наружу, а от удушливого запаха бензина и тошноты не спасали никакие мятные конфеты.

Борьке напоследок я дал совет, чтобы песню отдавал только в обмен на роль.

— Прояви нахальство. Ты парень фактурный, симпатичный. Проси для себя роль, — убеждал я друга. — Никакой массовки. Ты говорил, что там по сюжету какой-то герой — электрик, который в сценарии влюблён в главную героиню. Вот его роль для себя и требуй.

— Валя, могут не дать, — усомнился Борис.

— Музыкальный редактор за эту песню Пырьева на коленях умолять будет, а Пырьев ради хита любого режиссёра в бараний рог согнёт. Рязанов сейчас сам держится за это кресло на птичьих правах, ему скандалы с дирекцией не нужны. Споёшь уверенно, с улыбкой, как мы репетировали, — и они твои с потрохами, — заверил я.

— Понял, — Борис глубоко вздохнул и засиял радостной улыбкой.

— Вот и держи хвост пистолетом, — улыбнулся я, уходя на посадку.

Глава 2

В понедельник в институте ко мне подошла одна из лаборанток Ковалёва и сообщила, что он ждёт меня после занятий. И не меня одного. Ваську тоже приглашал.

— Теперь главный вопрос, — Савелий Петрович пролистал записи и серьёзно посмотрел на нас двоих. — Будем подавать на авторское свидетельство?

Система охраны изобретений в СССР была штукой специфической. Сам полиэтилен низкого давления Карл Циглер на Западе уже успел запатентовать. Если мы подадим заявку на сам полимер, с приоритетом будут проблемы: немцы успели раньше. К тому же, если слишком подробно засветить применение технологии для стратегических материалов, нашу тему вполне могли перевести в разряд закрытых, а вместе с этим появились бы и другие неприятности.

— Сам полиэтилен заявлять нельзя, Савелий Петрович, — уверенно сказал я. — Подадим заявку на новый способ очистки и осушки инертных газов для координационной полимеризации с использованием сетчатых сополимеров. То есть оформим авторское свидетельство на способ подготовки газа и применение моего гидрогеля в качестве осушителя. А в описании метода как пример укажем синтез полиолефинов. Авторов будет трое: вы, я и Василий.

У Татаринова отвисла челюсть:

— Валя... Меня-то за что? Я ж просто вентиль крутил и пробирки мыл! Я ж вечерник, первокурсник!

— Ты систему собирал и технологию выдерживал, — отрезал я. — Так что пишем троих. Савелий Петрович, ЗИП наш договор одобрит?

Ковалёв прищурился, и на его лице появилась довольная улыбка:

— Главный инженер ЗИПа за этот кусок пластика мне лично канистру ректификата выставит. Им для изоляции новых КИПовских приборов такой диэлектрик нужен был ещё вчера. Одобрит, Жериков. И финансирование под опытную установку выбьет. Значит оформляем описание метода, товарищи учёные. Будем двигать советскую индустрию.

Собственно, у Ковалёва почти всё уже было готово. Дописать пришлось совсем немного. И ЗИПу требовалось предавать все практические наработки. Когда Васька упаковывал наш первый кабельный изолятор из полиэтилена высокой плотности для передачи на завод, дверь лаборатории резко распахнулась без стука.

На пороге стоял секретарь парткома института — товарищ Шубников. За его спиной маячил завкафедрой марксизма-ленинизма, доцент Сидоренков.

Ковалёв даже не поднял головы от записей.

— В лабораторию без халатов нельзя, товарищи, — сухо обронил он. — Здесь пирофорные металлоорганические соединения. Чихнёте не вовремя — и партбилет не спасёт от термического ожога.

— Нам не до шуток, Савелий Петрович, — Шубников прошёл внутрь, демонстративно игнорируя предупреждение, и опустился на свободный стул. — Мы с товарищами просмотрели план ваших открытых лекций для технологического факультета на весенний семестр. И то вводное слово, которое вы подготовили к завтрашней лекции по истории химической науки.

— И что с ним не так? Обычный исторический экскурс. Менделеев, Бутлеров, Ломоносов... — с удивлением в голосе уточнил Ковалёв.

— С ним не так то, Савелий Петрович, что там на каждой второй странице — цитаты товарища Сталина! — Шубников резко ударил ладонью по столу, отчего Васька в углу вздрогнул и чуть не выронил склянку с толуолом. — Вы что, газет не читаете? ХХ съезд партии чётко расставил акценты. Культ личности осуждён! А вы завтра перед первокурсниками собираетесь зачитывать этот... сталинизм? Партком требует немедленно переписать. Убрать все упоминания Сталина. Заменить на цитаты из Ленина или тезисы Никиты Сергеевича Хрущёва.

Доцент Сидоренков сзади согласно и быстро закивал:

— Да-да, Савелий Петрович. И про Лебедева, создателя каучука, перепишите. Вы там подчёркиваете, что его работа шла под личным контролем Вождя. Это теперь политически незрело!

Ковалёв медленно поднялся, снял халат и надел пиджак, висевший на спинке стула. На лацкане тускло блеснули планки боевых наград.

— Политически незрело? — с рыкающими нотками в голосе переспросил он. — Сталин в годы войны руководил Государственным комитетом обороны. Из-за ваших политических флюгеров я историю своей страны кромсать не буду! Завтра на лекции я зачитаю текст так, как он написан.

Шубников тоже поднялся, его лицо налилось дурной кровью:

— Фронтовым прошлым прикрываетесь, товарищ Ковалёв? Не перепишете план к утру — завтра же поставим на бюро вопрос о вашем соответствии занимаемой должности. И хоздоговор ваш с ЗИПом прикроем, проверим, на что вы государственные реактивы тратите! Пошли, Сидоренков.

Они вышли, с грохотом захлопнув дверь. Васька Татаринов испуганно посмотрел на Ковалёва:

— Савелий Петрович... Они же вас сожрут. Говорят Шубников злопамятный.

Доцент молча достал из пачки сигарету и чиркнул спичкой. Руки у него слегка подрагивали. Примерно я понимал, что происходило. Профессор, доктор наук, заведующий кафедрой — фигура, которую не так просто убрать одним решением парткома. А вот обычного доцента Шубников действительно мог прижать: создать проблемы с утверждением на должность, устроить проверки по хоздоговору, поставить вопрос о партийном взыскании. Для научной карьеры и так было достаточно, чтобы человек надолго оказался под давлением.