Митяй (СИ) - Лифановский Дмитрий - Страница 46

— Понял, — покорился судьбе и партийному аппарату в лице Второго секретаря Иван Маркович. — Только с ВУОАП не смогу, — и быстро пояснил, заметив, как нахмурил брови Георгиев: — Это в Москву надо бумаги отправлять. В Управление по охране авторских прав. Только сразу скажу — откажут там. Мальчик не состоит ни в Союзе писателей, ни в Союзе композиторов. Скажут — самодеятельность. А то и вовсе…

Что скрывается за этим «вовсе», поняли все присутствующие, кроме, пожалуй, учителей. Но им простительно, они с этой клоакой под красивым названием «культурная жизнь страны» сталкиваются, только слушая передачи в радиоприёмнике. А вот я помню по прошлой жизни Серёги Пахоменко. Ну а Иван Маркович с Александром Васильевичем и притаившиеся тут же режиссёр и серая мышка с папкой в руках по долгу службы должны иметь такое понимание. И то, что хорошие вещи могут прямо в ВУОАП сменить авторство, ни для кого не секрет. Правда, не мне ворчать об этом. Я тут сам в роли Альхена из «Двенадцати стульев».

— Ладно, я сам этим займусь, — задумчиво кивнул Георгиев.

— Да не надо, Александр Васильевич, — скромно попытался возразить я.

— Надо, Дима, — улыбнулся секретарь крайкома и снова запустил пятерню мне в волосы.

Ну, надо так надо. Что я, дурак, что ли, от халявных денег отказываться, если они, конечно, будут. Одной регистрации мало, надо ещё, чтобы эти песни исполнялись. А вот тут загвоздка. Кто будет петь произведения никому не известного сельского школьника?

Послышался скрежещущий металлический лязг, и автобус резко заглох. Дядя Миша выдал заковыристую словесную конструкцию. Автобус клюнул носом, выдернув меня из дремотных воспоминаний. Я больно шваркнулся лбом об поручень переднего сиденья и зашипел, едва сдержавшись, чтобы не повториться за шофёром.

— Товарищ водитель, вы детей везёте, за лексиконом следите! — послышался строгий голос Таисии Васильевны.

— Извините, — буркнул дядя Миша.

— Что случилось, Мишаня? — подал голос Василий Иваныч. Концерты остались позади, и он уже разговелся, непонятно где раздобыв в праздничном краевом центре бутылку беленькой, к которой втихушку и прикладывался, наивно полагая, что никто этого не замечает.

— Да х… хуже некуда. Коробку заклинило, похоже, — дядя Миша в сердцах хлопнул ладонью по огромному, обшитому дерматином кожуху двигателя, который выпирал прямо в салон, справа от водителя. — Слыхал, как хрустнуло? А я говорил… — что именно говорил дядя Миша, так и осталось для всех секретом, но, думаю, ничего хорошего.

Он со вздохом поднялся, натянул потёртую телогрейку, сунул в зубы папиросу, прикурил. Прихватил из-под сиденья фонарик, монтировку и грязную брезентовую сумку, распахнув дверь, шагнул в морозную алтайскую ночь. Минут двадцать мы сидели в напряжённой тишине. Снаружи подвывал ветер, а снизу, из-под днища автобуса, доносились глухие удары железа о железо и едва слышный сдавленный, но очень выразительный мат. Морозный воздух начал медленно, но верно пробираться в салон.

Наконец дверь со скрипом отворилась. Дядя Миша ввалился обратно — продрогший, с припорошенной снегом спиной и перемазанный в мазуте. Тяжело дыша, он со звоном бросил монтировку в ящик и принялся ожесточённо вытирать окоченевшие, сбитые в кровь пальцы грязной ветошью.

— Намертво встало, — буркнул он.

— Михаил, починить можно? — с тревогой и надеждой спросила Таисия Васильевна.

— На коленке-то? — горько усмехнулся дядя Миша и потянулся за ещё одной папиросой. — Тут пол-агрегата разбирать надо. Без тягача и рембазы ловить нечего. Приехали! Конечная! — он в сердцах чиркнул спичкой и закурил. Тут ещё нет повальной борьбы с курильщиками, и на табачный дым, поплывший по набитому детьми салону, никто не обратил ни малейшего внимания.

— И что же делать? — растерялась наша обычно сдержанная и уверенная в себе Тачка. Её можно понять — застрять морозной ночью посреди алтайской степи с полным автобусом детей — так себе история.

— Попутку ждать, — он кинул взгляд в боковое зеркало, отражавшее ночную тьму, — или идти за трактором. Здесь до Прославихи километров семнадцать. Сейчас докурю и пойду.

— Нельзя вам идти, — неожиданно для всех вмешался Вася Вяткин. — Пойдёт попутка, кто за руль сядет, случись на буксире ехать? Я пойду.

— Нет! — тут же отозвалась директриса. — Я запрещаю!

— Таисия Васильевна, — улыбнулся Васька, — да что будет-то? Тут и идти-то всего ничего.

Ну да — восемнадцать километров — совсем маленько по продуваемой всеми ветрами холодной алтайской степи. А Васька настаивал:

— Не сидеть же здесь, не ждать у моря погоды. А может, до утра вообще никто не поедет? Вымерзнем. А у нас тут мелкие.

Рентгеновский взгляд из-под очков на Вяткина, и, тяжело вздохнув, Таисия Васильевна кивает:

— Давай, Василий. Только, очень прошу, осторожно.

— Всё нормально будет, Таисия Васильевна. Не переживайте. Я мигом.

Блин! Какой мигом⁈ Полтора десятка километров по ночной степи! Интересно, а волки тут есть?

А Бутенко у нас — молодец! Не побоялась на себя ответственность взять за непростое решение. Хотя ей не позавидуешь. Оставаться всем здесь и ждать попутку — тоже не вариант. Отправлять водителя — а вдруг действительно машина пойдёт. Да и оставаться без единственного мужика… С Чапая-то толку никакого, а дети есть дети. И угораздило нас в ночь поехать! Хотелось быстрее домой! Впрочем, тут и днём машину можно часами ждать, и то не факт, что появится.

— Дядя Миша, открой! — сверкнул зубами в темноте Васька. Водитель скривился, словно у него разболелся зуб, и дёрнул рычажок, впустив в салон ледяной воздух. Васька, на секунду обернувшись, нырнул в темноту. Нет, ребята, так нельзя!

Подхватив шапку, я рванул за нашим свистуном.

— Дима! — послышался встревоженный голос тётки.

— Жуков, куда⁈ — строгий окрик директрисы.

— Нельзя одному идти! Мало ли что! Я с ним! — бросил я, выскакивая в уже закрывающуюся дверь.

— Жуков, вернись! — попыталась меня остановить Таисия Васильевна. Только я уже припустил за Вяткиным, сделав вид, что не слышу. Тоже мне придумали — пацана в одиночку отправлять!

— Васька, стой! — крикнул я вслед удаляющейся спине.

Парень остановился и обернулся:

— Митяй⁈ Ты каво? — ох уж это алтайское «каво».

— С тобой пойду. Вдвоём веселей.

Он с сомнением посмотрел на меня:

— А потянешь? Не устанешь? Я так-то бегом хотел.

— Ничего, — упрямо мотнул я башкой, — как-нибудь.

— Ну, погнали тогда, — усмехнулся Вяткин и размеренной рысью рванул по дороге.

То, что я погорячился, я понял уже через пару километров. Всё-таки недавняя контузия даёт о себе знать. Я хоть и занимался в последнее время весьма активно, за Василием еле поспевал.

— Ты как, нормально? — бросил он на меня обеспокоенный взгляд.

— Норм, — сипя, выдохнул я. — Отдышусь только. Давай пешком немного.

— Зря пошёл. Я без тебя быстрей бы управился.

— Скользко, — буркнул я, внутренне признавая его правоту. — Случись что, пролежишь тут до утра. Замёрзнешь.

— Ну, тоже верно, — согласился Васька.

— Я ж не думал, что ты попрёшь, как тот лось на гоне, — решил слегка оправдаться я.

— Ну, так. Я же спортсмен, — пожал плечами Вяткин, — бег, лыжи. Третье место по району, — гордо заявил он. — Я вообще думал, ты раньше сдохнешь.

— Не дождёшься! Я всё думаю, что это ты так летишь. А ты спортсмен, оказывается!

— Я думал — ты знаешь! — удивлённо уставился на меня Василий.

— Откуда? Я же не зимихинский. Только летом приехал к тётке.

— Точно! — хлопнул себя по лбу Васька. — Ты же контуженный! — и смущённо добавил: — Без обид, малой⁈

— Нормально, — махнул я рукой. — Что, погнали дальше?

— Отдышался?

— Есть маленько.

— Тогда погнали. Задыхаться начнёшь, скажи, — заботливо попросил Василий. Надо же! Возится со мной тут, как старший брат.

— Скажу. Побежали, — и я первым перешёл на равномерную рысь.

Вяткин пристроился рядом, то и дело поглядывая на меня. Но, увидев, что темп я держу, успокоился. Так мы и бежали, иногда переходя на шаг и переговариваясь. Я постепенно вошёл в ритм и уже не задыхался так, как на первых километрах. Правда, ноги всё сильней и сильней наливались свинцом, а в висках всё чаще и чаще колотились болезненные молоточки.