Кабальеро (СИ) - Коллингвуд Виктор - Страница 45

— Первый за счёт заведения, — громко объявил я, выходя вперед. — За второй платите.

— Сколько? — вояка с готовностью потянулся за деньгами, но, услышав цену, едва не поперхнулся. — За сидр⁈

— Нет, за холод. Сидр можете пить тёплым почти бесплатно!

Офицер недовольно поворчал, позвякивая шпорами, но монету на прилавок всё же положил. Вторым подошёл дон Диего, а за ним потянулись ещё двое офицеров, священник из миссии и супруга одного из чиновников. Беатрис, ослепительно улыбаясь, разливала напитки и терпеливо объясняла каждому желающему, что лёд можно заказать для дома: охладить вино к ужину, сохранить мясо и рыбу свежими или приготовить холодный десерт ребёнку.

К полудню дон Мигель деловито записывал заказы от пресидио, миссии и трёх богатых домов. Дон Диего, распробовав новинку, потребовал доставлять лёд дважды в неделю, а ещё двое покупателей едва не устроили скандал, желая приобрести сразу по целой глыбе. Им вежливо отказали: оптовую торговлю следовало разворачивать лишь после того, как город окончательно привыкнет к кусачей розничной цене.

Проведя тонкой ладонью по запотевшему стеклу, Беатрис задумчиво посмотрела на выстроившуюся очередь.

— Они действительно покупают. Но это же просто вода!

— Они платят за возможность показать соседям, что могут позволить себе холодное вино, — поправил я.

— Значит, завтра цену можно поднять? — лукаво прищурилась она.

— Вот теперь из тебя получается настоящий коммерсант.

Первый день торга определенно удался. Во всём остальном мы потратили его совершенно впустую. После полудня Резанов снова отправился к Марии Игнасии, и мне пришлось увязаться следом, главным образом надеясь вовремя прервать этот обреченный разговор. Донья Мария сухо приняла нас в малой гостиной. Дон Хосе, устроившись у окна, старательно делал вид, будто поглощен изучением каких-то бумаг, Луис с хмурым видом рассматривал носки своих сапог, а Кончита стояла возле матери — бледная, как полотно, и отчаянно злая.

Камергер вдохновенно повторял всё, что говорил прежде: о честных намерениях, будущем браке, долге перед государем и необходимости срочно отплыть. Говорил он, надо признать, превосходно — в Петербурге после подобной речи расчувствовавшиеся вельможи выдали бы ему разрешение, казенные деньги и чье-нибудь небольшое имение в придачу.

Мария Игнасия, не перебивая, дослушала тираду до конца, после чего ровно произнесла:

— Моя дочь — не прошение, которое можно подать в канцелярию!

Пришлось вступать мне. Сменив тон на сугубо деловой, я напомнил о согласии дона Хосе, поддержке Луиса и очевидных выгодах для всей семьи, оставив обещания золота напоследок, как самый тяжеловесный аргумент.

— Вы уже убедили мужчин, граф! — осадила меня донья Мария, сцепив руки на коленях. — Показали им земли, торговлю и золото. Я же вижу юную девушку, которую хотят увезти через океан без венчания и защиты.

— Мама… — подала голос Кончита.

— Молчи, Консепсьон!

Девушка вспыхнула, сжав кулачки:

— Я люблю его!

— Через год и проверим, — отрезала мать, даже не взглянув на дочь.

Резанов побледнел сильнее своей невесты, нервно теребя пуговицу на мундире.

— Через год меня здесь не будет!

— Значит, вернётесь. Если ваши намерения настолько серьёзны.

На этом переговоры бесславно завершились. Дон Хосе так и не решился спорить с властной супругой при дочери, Луис тоже предпочел отмолчаться. Оба, будучи людьми разумными, уже вполне согласились с нами, но семейный мятеж предпочитали вести исключительно чужими руками.

Выйдя во двор, Резанов сорвал с рук перчатки и в сердцах швырнул их на деревянную скамью.

— Она погубит всё!

— Пока она только тянет время, — спокойно заметил я.

— Но у нас его нет, мне скоро придётся отплывать!

— Именно поэтому вам больше не стоит к ней ходить!

Камергер резко обернулся, уставившись на меня с неподдельным изумлением:

— И что прикажете делать?

— Ничего. Чем чаще вы станете объяснять донье Марии, что её дочь необходима вам немедленно, тем сильнее она будет держать Кончиту за юбку.

— А вы?

— Попробую зайти с другой стороны.

— С какой? — подозрительно прищурился он.

— Пока и сам не знаю.

И это была чистая правда. Ни золото, ни высокое положение Резанова не оказали решающего действия. Согласие мужа и сына лишь раззадорило Марию: мужчины снова попытались всё решить за нее, оставив ей лишь право покорно кивнуть. Очередной деловой довод она встретила бы как прямой штурм крепости. У нас не было нужных средств, чтобы обеспечить его успех, а на долгую осаду — не было времени.

И подкуп тоже не сработал. Что ж, остаётся придумать хитрость, типа троянского коня!

К вечеру ноги сами принесли меня к дому Беатрис. Лавка была уже закрыта; дон Мигель ушёл проверять свой драгоценный ледник, приказчики разбежались. В пустом дворе на перевернутой бочке сидел Ефимка, остервенело мучая гитару — несколько сносных аккордов он выучил, а нехватку остальных с лихвой заменял усердием. Беатрис, выйдя на крыльцо, вынесла кувшин прохладного вина и два кубка.

— У тебя лицо человека, вчистую проигравшегося в карты, — усмехнулась она, присаживаясь рядом.

— Хуже, дорогая! — криво усмехнулся я. — Проигрыш мужчине я бы перенёс, но тут меня в пух и прах разбила женщина!

— Кончита?

— Нет, её мать!

— Донье Марии проигрывать не стыдно, — Беатрис налила вино. — Она много лет прилежно тренируется на муже и детях.

Когда из дома принесли нехитрый ужин, я в красках описал дневной разговор, не торопясь просить о помощи. Сам ещё толком не понимая, что именно может сделать вдова, я осознавал лишь одно: новые аргументы не помогут!

Требовалось заставить Марию Игнасию хоть ненадолго перестать быть матерью, образцовой женой коменданта и нерушимой защитницей католической веры.

Ефимка на фоне снова взял три своих знакомых аккорда. Ритм вышел кривым и спотыкающимся, но внезапно всколыхнул в памяти что-то давно забытое.

— Повтори, — бросил я слуге.

— Так я уж третий раз стараюсь, Ваше сиятельство, — шмыгнул носом парень.

— Значит, четвёртый выйдет почти музыкой.

Пока он перебирал струны, я выстучал пальцами по столу совершенно другой ритмический рисунок, всплывший из прежней жизни. Беатрис, склонив голову набок, прислушалась.

— Это та музыка, что ты играл на вашем приёме? Какой-то танец?

— Кажется, да! — протянул я.

— Покажи, как под это танцуют! — потребовала она.

Пришлось нехотя подниматься и вспоминать. Шаг, ещё один, резкая остановка, поворот. В голове, как оказалось, уцелело куда больше, чем в отвыкших ногах, так что первые пару минут Беатрис откровенно смеялась. А потом резко перестала.

Отодвинув стол, мы попробовали в паре. Ефимка кое-как подхватил ритм, и пусть получалось грубо, для первого раза вполне годилось. Беатрис с ее врожденным чутьем мгновенно уловила главную суть: в этом танце женщина покорно следует за мужчиной лишь затем, чтобы в следующую секунду заставить его догонять. На третьем круге, плавно обогнув невидимое препятствие, она тесно прижалась ко мне бёдрами. И тогда в голове щелкнуло.

Мария могла из принципа пропускать мимо ушей слова русского графа и камергера, но она непременно послушает Беатрис. Достаточно пригласить ее на женский вечер, угостить вином, показать танец… А дальше останется лишь дать ей возможность самой сделать следующий шаг.

План вырисовывался до крайности бесстыжим. А значит, имел все шансы сработать. Репетиция затянулась далеко за полночь, и последнюю часть танцевальных па мы продолжили отрабатывать уже без гитары и почти без одежды. Кажется, на том поле, где я собирался сыграть, Беатрис понимала больше меня, а я никогда не любил пренебрегать советами опытных профессионалов.

Утро обещало быть на редкость приятным. Проснувшись поздно — злой от недосыпа, но бесконечно довольный собой — я потянулся. С кухни одуряюще тянуло свежим кофе, горячим хлебом и жареным мясом. За дверью, плескаясь водой, Беатрис умывалась и негромко напевала въевшуюся со вчерашнего вечера мелодию. Самое время было продолжить культурный обмен между Россией и Испанией, однако жизнь внесла свои коррективы.