Кабальеро (СИ) - Коллингвуд Виктор - Страница 27

Только вот кто их всему этому научил? Уж не наш ли Ваня? Если так — дело дрянь. Дикари уже смекнули, что этот тип — ценный специалист, и за здорово живешь его не отдадут.

И что делать? Обычный выкуп обойдётся в астрономическую сумму. Играть в кости на него, как на Савву, не сядут. Выкрасть человека с незнакомых островов — сюжет для бульварного романа, а не для жизни. Развязать войну, отбив силой, никак не входило в мои планы. И даже выкупить рецептуру не выйдет: секрет крылся не столько в пропорциях, сколько в чутьё мастера.

Я шёл к масквим утром совсем с иным настроем. Базар закончился, начиналась работа.

Масквим встретили нас так, что иллюзий не осталось. Они держали лодки на воде в полной готовности. Они не прятали женщин и детвору, но и не подпускали. Старшие не звали к кострам, на предложение торга цедили слова через губу. Общий посыл сводился к ёмкому «проваливайте».

— Странно, проще и надёжнее было бы услать пленника! — заметил Сукин, цепко оглядывая берег. — Лодки не оставляют следов на воде, выследить их ночью тоже не получилось бы. Но, судя по их поведению, он здесь.

Поведение хозяев Ивана было понятно: они тряслись над курицей, несущей золотые яйца. Поэтому изо всех сил изображали, что коммерция им даром не сдалась.

Ну что же, пойдем длинным путем! Первым делом я велел вывалить купленную у сквомиш кукурузу на берег и предложил рутинный обмен: кукуруза на шкуры. Еда требовалась масквим слишком остро, чтобы ломаться. Первая сделка прошла скомкано и подчёркнуто холодно, зато ко второй они вынесли шкуры побогаче.

Я присовокупил медные бляхи и железные ножи к зерну. Металл они брали хуже, чем кукурузу, но тоже охотно: шкуры соседям на хрен не сдались, а вот железо и медь — валюта твёрдая, их завсегда выменяешь на провиант.

Третьим заходом мы сменяли кукурузу на собранные ими кедровые орехи. И тут, вертя в руках сквомишскую тыкву, я вспомнил один прикол из будущего.

Выбрав плод поспелее, я выпотрошил семечки, промыл их, подсушил и бросил на раскалённую сковороду с солью. Я обнёс угощением своих, затем проводников и толмачей. Тут знали семечки, но грызли сырыми или вялеными, и жареный солёный вкус зашёл на ура. Черныш обнюхал горсть, громко чихнул и удалился с оскорблённым видом, чем вызвал хохот на берегу, затмивший любые фокусы. Женщины масквим потянулись на запах и смех. Они попробовали, потом притащили свои семена. «Под семки» завязался треп о стряпне. Это не тянуло на магию, но лёд треснул: торговцы перестали орать друг другу с полсотни шагов. Нам дозволили подойти ближе. Тилезиус пустил в ход главный калибр — выпросил разрешения набросать портрет самой смешливой индианки. Листок пошёл по рукам, и хмурые физиономии начали оттаивать.

Нужно было ковать железо, пока горячо. Савва попросил свидания с товарищем. Масквим поломались, но уступили, содрав плату за саму возможность поболтать. Условия оговаривали тщательно, как при обмене шпионами: мы не желали отпускать спеца без прикрытия, они наотрез отказывались пускать вооружённых чужаков в деревню. Мы быстро нашли компромисс: Савва идёт один, местные торчат при разговоре. Я жёстко проинструктировал Рыжего перед отправкой: передать привет от своих, ни звука о цене, ни полслова о побеге.

Савва скрылся за частоколом, а мы остались топтаться у лодок.

Савва прибежал обратно быстрее ожидаемого. У него было такое лицо, что всё стало ясно без слов.

— Как бы не помер, вашсиясь!

Иван лежал в горячке, почти не узнал Рыжего, бредил, не вставал на ноги. И при этом его продолжали гонять на работы! Следить за чанами с брагой, выпаривать соль, таскать сырьё от тёплого очага под стылый навес. Твою мать, эти доморощенные дельцы сводили свою живую мануфактуру в могилу банальным сквозняком.

Я мигом взял болезнь в оборот.

— Наши лекари очень искусны! А вам зачем, чтобы он помер?

Масквим боялись пускать чужака — вдруг отравит или устроит побег. Пришлось выкатить железобетонные условия: Лангсдорф идёт без оружия, Савва остаётся у лодок, надсмотрщики безотрывно висят над врачом, плата за осмотр вперёд, вне зависимости от исхода. Ударили по рукам.

Лангсдорф вернулся чернее тучи. Сильнейший жар, простуда, крайнее истощение. Требовался покой, тепло и усиленное питание. Он сгорит, если бедолагу не перестанут вышвыривать на ветер, и никакая медицина не спасёт.

— Помрёт, вам вообще выгоды не будет! Отдайте за разумную цену! — давил я.

Старшие признали опасность, но вывернули логику наизнанку. Они не сбросили цену ни на золотник кукурузы, лишь начали торопить сделку: пусть русские отсыплют столько еды, чтобы род дотянул до весеннего лова, либо отвалят эквивалент товаром.

Я прикинул количество домов, семей и дальних деревень в уме. Да это добрых полторы тыщи рыл! Охренеть аппетиты у Лососей. И галеон не вытянул бы прокормить такую ораву, а мои трюмы не бездонны — припасы нужны экипажу, промысловым и для перехода в Калифорнию. Я предложил компромисс: часть продовольствия, сукно, железо, медь, спиртное и отборный инструмент. Масквим посовещались и озвучили очевидное: добро знатное, его можно выменять на жратву, но на всех всё равно не хватит.

Вырисовывался глухой тупик. Иван задыхался, его требовалось вытаскивать немедля. Индейцы не отказывались отдать его за выкуп, но выставили как цену собственное выживание. Мы же не могли оплатить её, не пойдя по миру. Попытаться забрать его силой означало похоронить и Ивана, и всю грядущую коммерцию на побережье. В конце концов, мы отложили переговоры до утра. Масквим не отказали, они просто вбили колышек в ценник и не собирались слезать с него.

— Утро вечера мудренее! — бросил я на прощание. Это была единственная доступная мне мудрость на тот момент.

Разумеется, никто не лёг спать. Ближний круг собрался в кают-компании, и грянул мозговой штурм. Варианты сыпались градом: выкрасть под покровом ночи, отбить с боем, нанять сквомиш для войны, выкупить втихую у семьи-владельца, всучить фальшивку при расчёте. И каждый вариант разбивался в пыль быстрее, чем я успевал обдумать его. Мезенцев отрезал, что лезть в островное селение с собачьими сворами ночью — чистый суицид. Сукин прикинул огневую мощь и напомнил, что картечь — хреновый двигатель торговли. Сквомиш отпадали сами собой: свежий мир дороже заморских хотелок. Я лично зарубил идею с кидаловом — я не для того полгода лепил имидж честного купца. А Лангсдорф добил: времени на торги нет, больной угасает.

И тут Савва рухнул на колени прямо посреди каюты.

— Вашсиясь, отдайте им бочонок пороха, этого хватит! А я новый из подмоченного наделаю!

Сукин отрезал раньше меня. Один бочонок уже спустили хайда. Если отдадим второй, то «Елисавета» останется с пороховым пайком, с которым не суются в приличный бой, а воды впереди дикие. Саввин суррогат существует пока лишь в прожектах, да и годится на ослабленные заряды. Я поднял мастера с колен и встал на сторону Сукина. Порох требовался для обороны, промысла и горных дел, о которых я пока молчал. Стратегический резерв нельзя было урезать даже ради Ивана.

Спор уткнулся в провиант в сотый раз. Лангсдорф устало потёр виски: сколько жратвы ни вбухай, она проестся. И тут Горнер изрёк, воздев палец.

— Дай человеку рыбу — и он будет сыт один день! Дай ему удочку и научи ловить рыбу — и он будет сыт всю жизнь! — И глубокомысленно заключил: — Надо найти способ обеспечить им пропитание!

Я уже набрал воздуха в грудь, чтобы рассказать все, что думаю о кабинетных умниках, несущих околесицу, но тут взгляд упал на Мезенцева, и слова застряли в горле. Сорок байдарок! Они швартовались к борту каждый вечер, гружёные шкурами, и масквим прекрасно видели этот конвейер. У Лососей есть лодки. Они знают свои шхеры как облупленные. Не умеют охотиться на калана? Так у меня полный бриг учителей. Сорок байдарок, восемьдесят рыл! А шкуры нужны мне постоянно и в любых количествах.