Кабальеро (СИ) - Коллингвуд Виктор - Страница 14

Кроу заулыбался во весь свой неполный рот.

Мне же стало неуютно. Правду про камни знали четырнадцать человек, включая меня и Сукина. Верп с обрезанной цепью лежал на дне Кривой бухты и мог лежать ещё долго.

Вот только теперь эти люди получали в соседи полсотни англичан с русским жалованьем. Завяжутся приятельские отношения, не раз они будут сиживать за одним столом длинными зимними вечерами. Кажется, зимой у нас могут возникнуть проблемы.

Филлипс сдался через два дня. Он пришёл сам — худой, серый, с воспалёнными глазами человека, которого двое суток брали измором собственные подчинённые, — постоял и посмотрел мимо меня в окно.

— Я не возражаю, — выговорил он сквозь зубы. — Против воли людей идти не стану. При мне остаются офицеры, боцман и семеро старых матросов, которые не желают менять флаг. Остальные — ваши!

Праздновать я не стал. Филлипс и без того стоял как оплёванный, а нам предстояло вместе зимовать.

— Джеймс, — сказал я. — Вашу подпись на списке я всё равно попрошу. Пусть будет по форме.

Он подписал и тут же, не глядя на меня, спросил, будут ли его люди в деле под русской командой или под английской.

— Под своей, — сказал я. — Барлоу старшим над плотниками, Кроу — старшим над баковыми. Приказы через Сукина.

Через полчаса тридцать два человека уже шли к причалу.

На другое утро, когда мы с Сукиным осматривали баты, Кроу неожиданно заговорил о деревянных пушках.

Он вертелся у носовой банки, где стояла деревянная колода, выкрашенная под пушку. Таких пугал у нас было четыре штуки, чтобы издали лодка выглядела зубастой.

— Сэр, — сказал он. — А почему у вас деревянные орудия только для страха?

— А как иначе, Кроу?

— Мятежники против нас деревянные пушки применяли, сэр! — заявил он с достоинством. — В Бунсборо, в Кентукки, ещё в ту войну. Мне дядька рассказывал, он там ноги лишился. Обжать ствол железными обручами, обмотать просмолённой верёвкой, заряд ослабить. И один выстрел она даст. А может, и два.

Сукин ожил мгновенно.

— Ядро возьмёт?

— Вряд ли, сэр. Дробь, гвозди, каменную сечку. На полсотни шагов по лодке — за глаза.

Глядя на колоду, я думал уже не о лодках, а о Фрейзере, который весной подойдёт к Ситке и увидит на берегу батарею в две дюжины стволов.

— Слушайте-ка, Иван Кузьмич. Мы же можем деревянных карронад наделать побольше и Фрейзера пугануть, если что… Против больших батарей тот не полезет!

— Против больших не полезет, — согласился Сукин. — Только сперва одну настоящую сделаем и проверим, а то как бы нам самих себя не обмануть.

На том и порешили. Барлоу выбрал сухую лиственничную колоду, рассверлил канал, посадил шесть обручей горячей ковки и намотал поверх столько мокрой верёвки, что орудие стало похоже на забинтованный палец. Высохнув, она дополнительно обжала ствол, после чего её добротно просмолили.

Испытывали с пыжом, на трети заряда, укрывшись за штабелем брёвен. Бабахнуло знатно, дыма вышло на целую роту, однако ствол уцелел. Кроу подошёл, потрогал его ладонью и объявил, что во второй раз стрелять не советует, но один выстрел орудие выдержало.

Пушку поставили на бату к Сукину, а Кроу пошёл при ней.

Вышли двенадцатого на рассвете.

Акаитчо со своими ушёл лесом ещё за двое суток до нас, налегке, и передал через гонца одно слово: «Идём». Полторы сотни атна возвращались домой, собираясь по дороге напомнить о себе. Вдоль берега двигались «Елисавета» под командой Сукина и три канонерские баты с фальконетами. «Нева» и «Юнона» остались на рейде готовиться к Калифорнии; Лисянский проводил нас с палубы, заложив руки за спину.

Смешанная лесная партия разместилась на двух больших батах: Уралов с Неверовым, шестеро промышленных с нарезными ружьями, семеро из бывших союзников Котлеана, десяток охотников Кетля, Тыгак и шесть собак. Черныш лежал у моих ног и всю дорогу дрожал от нетерпения. Англичане сидели на вёслах и служили при фальконетах, Кроу — при своей замотанной верёвкой колоде.

Резанов остался на «Елисавете», взяв с собой подзорную трубу, два мешка для образцов и лично выпрошенный у Барлоу молоток.

К полудню от становищ враждебных тлинкитов потянулся дым: жгли то, что не могли унести. Драться с полутора сотнями атна никто не собирался. Роды выводили семьи к берегу и спускали баты.

Тут Сукин их и встретил. Из дальнего устья вышли сразу семь лодок, гружёных по самые борта. Сукин поднял флаг и велел ударить холостым.

— Стоять! — заорал Тыгак в рупор. — Стоять! Оружие в воду!

Три баты повернули к берегу. Четыре пошли на прорыв, вдоль отмели, на вёслах в два ряда.

— Предупредительный! — скомандовал Сукин.

Фальконет плюнул. Картечь легла в воду мимо, подняв белую гряду.

Передняя бата не остановилась. Тогда с «Елисаветы» ударили ядром, которое прошло по вёслам левого борта, как коса по крапиве. Лодку развернуло; вторая, шедшая следом, не успела отвернуть, обе сцепились бортами, и половина людей полетела в воду.

Две оставшиеся рванули в мелкую протоку, куда «Елисавета» не пошла бы и с приливом.

— Кроу! — крикнул Сукин. — Ваш черёд!

Старик присел за колодой, прищурился и поднёс запал.

Ударило так, что в правом ухе у меня гудело до вечера. Из ствола вылетело облако дыма, дроби и мелкой каменной сечки, накрыв корму ближней лодки, сбив двоих гребцов и разбив борт у самой воды. Лодка встала боком и начала тонуть. Второй обруч на нашей пушке сполз к дулу, верёвка задымилась, и Кроу прихлопнул её мокрой ветошью.

— Всё, сэр! — заорал он весело. — Дальше рискованно!

— Не заряжать! — крикнул я. — Кроу, руки убрал! Сукин, снять его от ствола!

Дело было сделано без второго выстрела. Через четверть часа на той стороне протоки уже вопили, что все русские лодки вооружены пушками, и поверили этому решительно все. Часть бат бросили прямо на воде, остальные потащили в заводи и завалили ветками.

Что ж, пора завершать! Высадились у первой борозды. Черныш пошёл первым, за ним ещё две собаки, и Тыгак сказал, что лодку вытащили на берег недавно, песок под бороздой ещё мокрый.

Лес тут стоял стеной, чёрный, мокрый снизу, с завалами в человеческий рост. Шли медленно. Собаки то тянули, то путались, потому что следов было много и разных. В кустах нашли брошенную поклажу: два короба с сушёной рыбой, свёрнутую сеть, детскую люльку. При виде люльки лицо Уралова дёрнулось, но он промолчал.

Шли двумя цепочками: мои — левой, семеро — правой, охотники Кетля впереди с собаками. Уралов шагал в трёх шагах от того самого тлинкита, у которого забрали тесак Прокудина, и следил за ним чаще, чем за кустами. Тот упорно глядел в лес, однако держал ружьё стволом чуть в сторону Семёна. Они караулили друг друга, а лес — нас всех.

— Тыгак. Скажи им: кто первый увидит бату, тому лишняя шкура.

Обещание лишней шкуры сработало: головы разом повернулись куда надо.

Протоку нашли к четвёртому часу. Хорошая была протока: узкая, с нависшим ольшаником, и в ней стояли две баты, укрытые лапником. Я взял восьмерых и пошёл вниз.

Из кустов на том берегу хлопнул выстрел.

— Ложись!

Мы попадали за стволы и корни. Первая стрела воткнулась в валежину над Неверовым, ещё одна ушла в мох. Стреляли с двух мест: слева от завала и от воды.

— Вслепую не стрелять! Ждать!

Пуля щёлкнула по стволу в одной ладони от моей головы, брызнуло щепой. Один из людей Кетля вскрикнул и сел, зажимая плечо.

— Есть! — крикнул Неверов. — У корневища, слева, где белое!

— Бей!

Четыре ружья ударили разом. За корневищем завизжали. Тыгак махнул своим, и семеро пошли в обход.

Дальше всё смешалось: стреляли, перебегали, орали. Одного я достал из штуцера, когда он привстал на колено с луком; двоих сняли на обходе. Собаки рвались с поводков, и Черныш хрипел, как удавленник.

Потом от воды метнулся человек — не к нам, а к бате, которую хотел столкнуть и увести вниз по течению.