Кабальеро (СИ) - Коллингвуд Виктор - Страница 11

— Опять двадцать пять!

Когда совсем стемнело, Лангсдорф велел погасить лишние факелы. На расчищенном месте у воды стояло небольшое колесо на столбе. Учёный сам проверил крепление, отогнал помощников и поднёс огонь к шнуру.

Сначала не происходило ничего. Кусков рядом со мной тяжело вздохнул.

— Полбочонка.

Шнур зашипел, из ступицы брызнули искры, колесо дёрнулось, мгновение подумало и раскрутилось, выбрасывая над чёрной водой сплошной огненный круг, красный с белым. Толпа отхлынула и завыла от восторга, дети завизжали, а офицеры наперебой объясняли всем вокруг, что такие огни устраивают у самого государя императора и при французском дворе, — и Ново-Архангельск, стоя на своём краю земли, минуты две чувствовал себя столицей.

— Этот жук немецкий, вор окаянный, на такое дело у меня полбочонка пороха забрал, — сообщил мне Кусков, не отрывая глаз от колеса. — Ну и что, что подмоченного и он на стрельбу не годится? А как докажешь? Спросить-то могут, как за настоящий!

Лангсдорф услышал и обернулся.

— Он и быть настоящий! Мастер уметь сделайт нормальным!

Вот это я зарубил на память дважды. Подмоченный порох оказался не покойником: знающий человек сумеет вернуть его к жизни, а потому рыжий пленник, умеющий варить зелье, становился нужен мне до зарезу!

Даже без переделки отсыревшая смесь годилась на ракеты и потешные огни, от которых до зажигательных зарядов оставался один шаг. Появится у наших берегов эскадра Фрейзера — устроим ей фейерверк по полной программе, с колесом размером с фок-мачту. Пусть потом в Лондоне рассказывают, как русские встречают дорогих гостей.

Других чудес у учёных не нашлось, и гулянье стало стихать. Детей унесли, бабы собирали посуду, караулы разошлись по местам. У Баранова задержалось одно начальство: Резанов, Лисянский, Сукин, Кусков, пара старших офицеров да Лангсдорф с Горнером, прибиравшие своё хозяйство во дворе. Архипыч подогрел остатки моего пунша и разлил по кружкам.

— Хорошо отпраздновали! — сказал Резанов, вытягивая ноги.

— Хорошо, — согласился Баранов. — Ещё бы кормить так каждый день.

Кусков поглядел на пустые блюда.

— Рыбой да сивучатиной? Этого добра хватит! Только через месяц люди взвоют.

— Уже начинают, — сказал я. — Вы слышали, как стол курицу поминал? Как покойницу. Ещё немного, и по ней панихиду закажут.

— И пить нечего, батюшка граф, — поддержал из угла Архипыч. — Даже нехристи индейские за китайскую косорыловку цену сбивают. Ром им подавай! А того и не осталось почти!

Дожили! Дикари воротят нос от моего пойла, а предложить взамен нечего. В начале девяностых за такую торговую политику могли ив лесок в багажнике вывезти.

Кусков, дорвавшись до разговора о хозяйстве при всём начальстве, немедленно принёс свою книгу. Из записей выходило, что риса и кукурузы на складах пока довольно, только кормить ими предстояло поселение, корабли и артели всю зиму. Муку берегли для больных и родильниц, солонины не хватало, скот оставили на расплод, а овощей до новых поставок не предвиделось.

— Одной рыбой людей не удержишь, — сказал Баранов. — Сюда работников звать надо, семьи перевозить. А чем встречу? Весной опять цинга пойдёт. Лимонов нет, капусты нет.

Резанов покосился на миску с водорослями, доехавшую с нами от стола.

— Капуста есть. Но такую только врагам подавать!

Смех быстро стих. Стали перебирать возможные пути, но ни один не годился. Охотск далёк и ненадёжен: пока муку довезут, половина отсыреет, а вторую съедят по дороге. Кантон даёт рис, чай, ткани и краски, но ни говядины, ни хлеба, ни овощей там не возьмёшь.

Вдобавок китайцы оценивали меха хуже, чем мы рассчитывали: за бобра давали сотню рублей, тогда как в Кяхте цена доходила до двухсот. Шкуры выгоднее было отправлять через Камчатку на Кяхту, однако без них рейс в Китай лишался главного товара, а вместе с ним и смысла везти обратно рис. Собственный хлеб появится лет через пять, не раньше: нужны люди, семена и покой, скот развести — немало лет требуется. На этом разговор заглох.

Я сидел у окна. За тёмной полосой берега покачивалась «Юнона», рядом чернел стапель, на котором заложили «Авось». О Калифорнии я думал давно, ещё с зимы; сегодняшний пир лишь выложил все доводы на стол вместе с морской капустой.

— Так ведь недалеко искать, Николай Петрович. Надо брать «Неву» и идти в Калифорнию. И «Юнону» заодно.

Резанов поставил кружку.

— За хлебом?

— За хлебом, мясом, овощами и скотом. Испанские миссии сеют пшеницу и кукурузу, держат стада, вино давят своё. Мы им — железо, инструмент, китовый ус, шкуры, китайский шёлк из кантонского привоза. Они нам — продовольствие. А если сговоримся о постоянных рейсах, колония перестанет зависеть от каждой опоздавшей охотской бочки. Калифорнийская пшеница заменит рис, который мы перестанем привозить, если сократим рейсы в Кантон.

— Испанцы чужие корабли в свои порты не пускают, — заметил Сукин.

Лисянский провёл пальцем по краю кружки.

— «Неву» пустят! Мне как участнику кругосветного плавания разрешено заходить в испанские порты. Бумага есть.

— Вот потому, Юрий Фёдорович, без вас и не обойтись.

— Разрешение дано «Неве», а не всякому судну, которое пожелает пристроиться ей в кильватер. И прежде чем куда-то идти, я осмотрю вашу «Юнону». Потом сочту людей. И лишь тогда решу, можно ли вообще выходить в эту пору.

Лисянский оставил вопрос открытым, а перечисление условий звучало почти как приглашение к торгу. Знаем, проходили: когда человек начинает перечислять условия, он уже продал, просто цену набивает.

Резанов распрямился: Сан-Франциско нравился ему куда больше зимовки на Ситке, и говорил теперь уже посланник великой державы. Баранов начал вслух прикидывать груз: китовый ус, шкуры, шёлк, инструмент. Кусков считал, сколько зерна поднимут два судна и что выгоднее — живой скот или солонина, и по всему выходило, что скот, потому что скот на новом месте сам делает новый скот.

Лангсдорф, до той минуты мирно допивавший пунш во дворе, услышал слово «Калифорния» и возник в дверях.

— Там много морской бобёр! Местный люди его почти не бить! Наука должен установить: он тот самый вид или другой!

— А если тот самый? — спросил я.

— Тогда тоже наука! Но шкуры можно взять.

Начальство Русской Америки переглянулось с полным пониманием научной ценности вопроса. Люблю немцев: у них даже жадность ходит в учёной мантии.

С Калифорнией у меня были связаны и другие расчёты, о которых вслух я не заговаривал. Там можно было сбывать китайский товар и присматривать гавани севернее испанских миссий, где рано или поздно придётся вбивать русский кол. И лучше поставить его прежде, чем туда доплывут англичане или бостонцы. Оставалось ещё одно дело, о котором за этим столом не знал никто, кроме меня, и которое я до поры не собирался доверять даже пуншу.

— Значит, так! — подвёл итог Резанов. — Завтра осматриваем «Юнону». Иван Александрович готовит расчёт продовольствия и груза для мены. Александр Андреевич даёт людей. Юрий Фёдорович думает о «Неве».

— Я уже думаю, — сухо сказал Лисянский. — Потому и не обещаю.

— А я готовить список научный потребность! — объявил Лангсдорф.

— Нет, — сказали Кусков и Лисянский в один голос.

На том и разошлись. Ещё утром главными событиями дня обещали быть ходули и огненное колесо, а к ночи у нас завёлся поход, для которого не было пока ни готового судна, ни свободной команды, ни согласованного груза. То есть ровно то, что я люблю: все против, ничего нет, а дело верное!

Ну, здравствуй, Калифорния!

Глава 5

Накануне руководство Компании начало сетовать, дескать, одной рыбой да рисом Русскую Америку не прокормишь, а закончилось всё словами: «Ну, здравствуй, Калифорния!»

Сегодня поутру это обернулось проверкой состояния кораблей и подсчётом людей для команд, бочек с припасами и прочего.

До календарной осени оставался почти месяц, но ночами уже подмораживало и над заливом с рассвета курился туман. По всему получалось, что в путь нам надо отправиться не позднее середины сентября, а за это время нужно не только успеть собрать груз, укомплектовать «Юнону» и подготовить к походу «Неву», но и принудить к миру роды тлинкитов, напавшие на Ново-Российк.