Мировая война (СИ) - Старый Денис - Страница 4

Сейчас все иначе. И даже не особо грозная крепость могла бы сильно подпортить настроение приближающегося русского черноморского флота. Потому и было принято решение о ее захвате.

Сколько же изучалось и побережье и сама твердыня. У тех, кому предстояло совершить подвиг, были и карты и чертежи. Бойцы знали и где находятся ворота и даже что они сильно скрепят и с большим трудом закрываются. Потому стоят открыты почти всегда.

Знали, что в миле севернее укреплений берег разошелся узкой каменной расселиной, почти невидимой с воды. И сейчас туда один за другим вошли баркасы. По едва слышной команде гребцы подняли весла, лодки по инерции скользнули вперед, и влажная галька тихо зашуршала под килями.

Почти сразу ожила вода. Темные фигуры начали выпрыгивать за борт — по колено, по пояс, некоторые оступались на скользких камнях и погружались почти по грудь, но никто не ругался. Оружие держали над головой, ружейные замки были обмотаны промасленной тканью. Пятьдесят три человека. Полурота морской пехоты, отобранная по одному из разных экипажей: те, кто умел драться в темноте, не терял голову в тесноте абордажа и мог ночью пойти против крепости, гарнизон которой превосходил их числом, не спрашивая, сколько шансов вернуться.

Во главе высадки стоял прапорщик Гаврилов. Тот самый герой Перекопа, который не только выстоял под обстрелом турок, но и в рукопашной не пустил их за первую линию обороны.

Вода доходила ему до колен, но он не двигался, пока последний морпех не выбрался из баркаса. Высокий, широкоплечий, чуть сутулый, словно привыкший пригибаться под низкими корабельными палубами. На нем был темный, пропитанный солью камзол, поверх которого тускло поблескивал офицерский горжет. Белесый шрам пересекал лицо от правого виска к подбородку и придавал ему выражение вечной, застывшей усмешки.

Три года назад под Перекопом Гаврилов был всего лишь младшим унтером. Потом пошел учится на офицера. Война вернула его раньше, чем преподаватели успели решить, можно ли вообще сделать из Гаврилова офицера. Теперь он носил шпагу не по праву рождения, а потому, что слишком многие люди умерли рядом с ним, а он почему-то остался.

Капитан полуроты скончался от горячки за шесть дней до операции, и командование перешло к прапорщику. Теперь пятьдесят два человека смотрели на него. Гаврилов медленно вынул тяжелый абордажный палаш и негромко произнес:

— Слушай сюда. До стены — ни выстрела. Ружья не заряжать, кремни снять с полувзвода. Кто пальнет раньше времени — похоронить не успею, сам придушу. Идем к Саруджа-паше. По козьей тропе. Потом потерна. Если внутри тихо — режем караул и берем башню. Если поднимут тревогу… — Он посмотрел вверх, туда, где над склоном чернела громада крепости. — Тогда бежим быстрее, чем они успеют понять, сколько нас.

Кто-то в строю тихо усмехнулся. Гаврилов оскалился.

Подъем оказался хуже, чем на карте. Не идеально все же разведка сработала, но близко к этому, точно.

Тропа почти сразу исчезла, склон уходил вверх под таким углом, что местами приходилось карабкаться на четвереньках. Под сапогами осыпался сланец, колючий кустарник цеплялся за одежду, царапал лица, рвал ладони. Один солдат поскользнулся, и камень вылетел из-под его сапога, покатился вниз, ударяясь о склон. Каждый стук казался пушечным. Вся колонна замерла. Наверху ничего не произошло. Только ветер прошелся по кустам. Гаврилов выждал несколько мучительных секунд и снова дал знак двигаться.

Чем выше они поднимались, тем сильнее становился запах крепости: дым очагов, овечий жир, лошади, навоз, человеческое жилье, сырой камень. Наконец над ними возникла стена — не появилась, а словно разом заслонила половину неба. Гаврилов задрал голову. В бойнице высоко над ним дрожал огонек лампы. По стене прошла тень часового, остановилась. Русские прижались к земле. Сверху донесся кашель, затем плевок. Тень двинулась дальше. Только тогда прапорщик показал вперед два пальца.

Из строя отделились двое пластунов. Первый исчез в зарослях настолько бесшумно, будто провалился сквозь землю, второй последовал за ним. Впереди находилась потерна — небольшая служебная калитка, почти скрытая плющом. Возле нее, прислонившись плечом к стене, стоял янычар. Холод заставил его натянуть поверх одежды теплый халат; голова время от времени падала на грудь. Первый пластун подполз почти вплотную, замер и ждал.

Янычар вдруг поднял голову, словно почувствовал чужое присутствие, и повернулся. Из темноты за его спиной поднялась человеческая фигура. Ладонь легла на рот, коротко блеснул нож. Часовой дернулся, ударил каблуком по камню, еще раз — и обмяк. Русский осторожно опустил тело на землю.

Дверь открыта. Гаврилов первым протиснулся внутрь. После холодного ветра с Босфора внутренний двор казался почти душным. Прапорщик поднял руку, и люди один за другим просочились через потерну, растекаясь вдоль стены. Двор был залит мутным лунным светом. Справа темнели казармы, слева склады, впереди поднималась башня. До нее оставалось меньше сотни шагов. Гаврилов уже видел лестницу. Еще минута — и они окажутся внутри. Может быть, даже успеют захватить батарею, прежде чем гарнизон поймет, что происходит.

Из двери казармы вышел человек.

Русские застыли.

— Твою мать, — едва слышно произнес кто-то за спиной, когда стало понятно, что турок с собакой.

Пес рванулся. — Бей!

Грохнул пистолет. Вспышка на мгновение вырвала из темноты десятки лиц. Пес рухнул на камни, османский солдат закричал, и крепость проснулась. Одна дверь распахнулась, за ней вторая, третья. Наверху кто-то заорал. Ударил барабан. Из дальней башни ответил другой. Зажглись фонари, послышался топот десятков ног.

— Ружья! Первый взвод вперед! Второй — к стене! Не растягиваться! Первая шеренга! Целься!

Двенадцать ружей поднялись почти одновременно. Османы приближались. Тридцать шагов. Двадцать пять. Двадцать. Гаврилов заставил себя ждать. Еще секунду. Еще половину.

— Пли!

Двор исчез в огне и белом дыму. Двенадцать выстрелов слились в один удар, от которого заложило уши. Передний ряд атакующих рухнул и смешался, несколько человек налетели на падающих, но задние уже перескакивали через них. Гаврилов даже не дал своим перезарядиться.

— Штык!

Русские сомкнулись. Через мгновение две массы людей столкнулись посреди двора.

Удар был чудовищным. Первый осман буквально нанизался на русский багинет, но собственной тяжестью вырвал ружье из рук морпеха. Второй перепрыгнул через тело и рубанул ятаганом. Морпех закрылся предплечьем, клинок рассек рукав и мясо до кости, но русский успел другой рукой выхватить абордажный топор и ударил снизу. Рядом копье скользнуло между двумя штыками и вошло солдату под ключицу. Кто-то заорал так пронзительно, что голос прорезал даже общий грохот.

Гаврилов отбил сабельный удар гардой, шагнул вперед и ударил противника плечом. Тот отлетел назад, но из дыма тут же возник второй. Палаш пошел снизу вверх. Сталь встретила сталь, посыпались искры. Гаврилов провернул кисть, сбил клинок в сторону и ударил рукоятью в лицо. Раздался хруст. Противник рухнул, а прапорщик уже разворачивался к следующему. Справа морпех упал на колени, зажав живот обеими руками. Над ним вырос янычар и занес ятаган для второго удара. Гаврилов выстрелил почти в упор. Пистолет дернулся в руке, дым ударил в лицо, осман исчез в нем, будто его стерло.

— Не стой! Дави! Дави их к казармам!

Но турки уже оправились от первого потрясения. На верхней галерее появились мушкетеры. Первый залп ударил сверху. Пуля чиркнула по камню возле лица Гаврилова, обдав щеку крошкой. Вторая вошла морпеху за его спиной в шею. Тот сделал еще два шага, будто не понял, что произошло, затем медленно опустился на колени и повалился набок. Еще один русский закричал и выронил ружье, схватившись за разбитую кисть.

— Сверху! — крикнул один из бойцов.

— Вижу! — ответил Гаврилов. — Гренадеры! Галерея! Две туда! Остальные — в казарму!

Четверо пробились вперед. Фитили зашипели. Среди лязга стали, криков и мушкетных выстрелов Гаврилов почему-то отчетливо услышал этот тонкий звук. Один гренадер размахнулся. Чугунный шар взлетел вверх, ударился о деревянные перила и исчез за ними. Второй полетел следом.