Товарищ военврач IV (СИ) - Дмитриев Олег - Страница 2

— А как исправить-то? — грустно посмотрел он на меня.

— Пойдёмте вместе, — я поднялся и пригласил его следовать за мной.

— Оксь, кто сейчас из ампутантов от боли мучается? — то, что в паре шагов от кабинета главврача совершенно случайно оказались Смирнова и Чарный, меня не удивило. Удивил ответ, такой, будто она только этого вопроса и дожидалась:

— В седьмой боец, левая нога от нижней трети бедра.

— Коль, организуй туда ящик с зеркалом, который вчера в девятой палате сложили, — велел я сержанту, пусть и смотрел по-прежнему в серые глаза военфельдшера.

— Морфейку нести? — только и уточнил он.

— Не надо, — покачал я головой. — Тут, вишь ты, несознательные элементы уверены, что мы при помощи кошек и заклинаний лечим. Того и гляди в ведьмы запишут, — сделал я озабоченное лицо. — Оксь, ты метлу взяла?

— Забыла сегодня, Вань, пришлось пешком идти, — разочарованно вздохнула она, «поймав волну» мгновенно.

Уходящий по коридору санитарный казак и товарищ военврач второго ранга прыснули со смеху совершенно одинаково.

У раненого, оставшегося без левой ноги, приступ, видимо, был менее выражен. Но то, что боль в ампутированной конечности мучала и его, было видно.

— Николай Сергеевич, разрешите приступать? — уточнил я у Покровского.

— Приступайте, Иван Николаевич, — важно кивнул он.

— Товарищ Костакова! — повысил я голос.

— Здесь! — пискнула откуда-то из-за спины Света.

— Установите зеркальную камеру у койки раненого, так, чтобы верхний край попадал в отражение, — велел я. Ни шагу не сделав.

Глаза у всех стали удивлёнными. Во-первых, не кошачий ящик, а аж целая зеркальная камера. Во-вторых — где котята? И в-третьих, это что же получается, Николин своим чудесам вообще кого угодно обучить может, даже тощую Костакову⁈

— Отлично. Помоги бойцу подняться и свесить ноги, — продолжил я. — Культя в зеркале отражаться не должна.

Света ответственно трижды проверяла отражение, наклоняясь к самой койке, к бёдрам раненого, который явно был удивлён и напуган сильнее остальных, но при начальстве виду не подавал.

— А теперь командуй, — я показал ладонью движения стопы и пальцев ног.

— Товарищ боец! Пошевелите пальцами на ноге! Смотрите на отражение. Поднимите ступню на носок. Так, теперь поставьте на пятку. Поверните влево. И вправо, — звонкий голос военфельдшера Костаковой отражался от голых стен палаты. А в глазах раненого появлялся какой-то восторженный испуг.

— Напоминаю, что терапия проводится по пять-десять минут. Думаю, в ближайшее время мы решим вопрос с зеркалами и сможем обеспечить госпиталь нужным числом зеркальных камер, не так ли, Николай Сергеевич? — уточнил я у Покровского.

Который на вопрос не среагировал, зато подошёл к бойцу, послушал пульс, заглянул сперва в глаза, а потом — в ящик.

— Это как же это, а? — растерянно прошептал раненый, ощупывая бинт на культе. — Прошло же ведь! Само прошло!

— Левую ногу не трогай, пока смотришь в зеркале на правую и работаешь ей, — предупредил я, и он отдёрнул руку, уставившись, как и было сказано, в ящик.

— Ладно, товарищи, возвращаемся к работе. Больные — к выздоровлению, мы — к посильной помощи им в этом важном деле, — с до крайности заинтересованным начальником госпиталя беседовать явно было без толку, по крайней мере сейчас и здесь, в палате. Надо было спасать энтузиаста. — Николай Сергеевич, командуйте!

— Да, коллеги, действительно, давайте по местам. Процедуру может проводить одна сестра, а нас тут — целый консилиум! — опомнился тот.

В палате и в коридоре и впрямь собралось много народу — Ильина поглядывала с интересом, Губерман склонился, изучая корявый ящик, Гена Гранин смотрел на раненого, взяв его за запястье сразу после того, как убрал руку Покровский. Но по команде старшего по званию все дисциплинированно покинули помещение. Ну да, это хоть и госпиталь, но военный госпиталь.

— А что нужно для зеркальных камер? — это название явно нравилось главврачу больше, чем несерьёзное «ящик» или загадочное «ящик Николина».

Мы сидели в его кабинете вдвоём, он угощал чаем.

— И какова применимость этого… метода?

— Ну, руки-ноги отрастать не начнут, к сожалению, — ответил я, ставя чашку рядом с блюдечком, на котором лежали засахаренные конфеты. Он вытянул его из ящика тумбочки, решив, видимо, что мы уже достаточно близки, чтобы не скрывать от меня свою небольшую слабость к сладкому.

— А если серьёзно? — от человека с карамелькой за щекой это звучало забавно.

— Методика позволяет… должна позволять, нужно набрать побольше материала, — поправился я, — купировать приступы фантомной боли без обезболивающих инъекций. Вероятно, при продолжительном применении сможет снизить частоту приступов и их интенсивность. Но применима только для тех, у кого утрачены не обе верхние или нижние конечности, кому есть что в зеркало показать.

— Я обратил внимание, что нога больного в зеркале помещалась не вся, а сдвигать ящик… то есть камеру назад не было возможности, — заметил он.

— Верно, если в отражении будет видна культя, то эффекта не будет — мозг будет фокусироваться именно на ней, — кивнул я. — Поэтому для процедур лучше выбрать место поудобнее. Те, у кого ампутированы руки от локтевого сустава и ниже, могут проводить прямо в палатах, с ногами придётся и зеркала побольше искать, и камеры делать с глубокими стенками.

Ну да, чтобы были похожи на те, настоящие, из конца девяностых, а не на ящик без донышка, которое я выбил. Кстати, насчёт «выбил»…

— Разрешите позвонить, Николай Сергеевич? Пора воспользоваться щедрым предложением товарищей. Сами мы быстро зеркал не добудем, мне кажется.

— Разумеется, звоните, конечно, — он придвинул ближе ко мне телефон.

— Васин у аппарата! — важно прохрипела трубка.

— Это Иван Николин из «четырёхсотого», — представился я.

— Слушаю, товарищ Николин, — мне показалось, что старший лейтенант госбезопасности если не встал, то совершенно точно напрягся.

— Для нужд раненых требуются четыре зеркала размерами сорок на восемьдесят сантиметров и пять зеркал пятьдесят на полтора, — выдал я. И не удержался, — А ещё липовая древесина для изготовления протезов.

— Как срочно? — уточнил Васин.

Я перевёл глаза на Покровского — он тоже слышал. Главврач свёл брови и неслышно пристукнул по столу кулаком.

— Срочно! — перевёл-озвучил я его пантомиму.

— Принял. Ожидайте. Отбой связи.

На трубку в моей руке, откуда что-то потрескивало, мы оба смотрели с удивлением. Как говорили в моём времени: «а что, так можно было?».

— Одна-а-ако, — протянул начальник госпиталя, запихивая в рот следующую конфету.

— Ну, посмотрим. Пойду я, Николай Сергеевич?

— Иди-иди, Иван Николаевич. Работай. А за план мероприятий по встрече комиссии — спасибо. Да вообще — спасибо, — чуть шепелявя, ответил он, перекатив за одну щёку обе карамельки.

— Служу Советскому Союзу, — ответил я.

— Да как же это? — не верил мне Бахтияр.

— Да вот так, — я уже начинал сердиться. Никогда не любил повторять одно и то же по нескольку раз.

Это ему вчера «снимали мерки» мы со старым плотником. И это ему я обещал, что завтра или послезавтра он встанет на ноги. На обе, хотя одну под самым коленом пришлось ампутировать два дня назад.

— Э-э-эй, пачиму шутишь, доктор? Плохо так шутить!

Молодой коренастый узбек был родом из Ташкента. Бахтияра Ашрапова ранило под Таганрогом, куда в начале октября прорвалась от Запорожья первая танковая группа Вермахта. А ногу, чтобы избежать гангрены, отрезали в Тамбове.

— Да какие шутки⁈ Сегодня мастер принесёт ногу. Полежишь, примеришься, посмотришь. А как валяться надоест — встанешь и пойдёшь.

— Куда пойдёшь? — округлил узкие глаза Бахтияр.

— Коля, не вздумай, — еле успел я оборвать почти оформившийся у Чарного маршрут для узбекского товарища. — Сперва по палате, потом по коридору. Как попривыкнешь — до военкомата и на фронт. Там дадут противотанковое ружьё, найдёшь ту падлу в железной коробке с крестиком, которая тебя ранила — и убьёшь.