Товарищ военврач IV (СИ) - Дмитриев Олег - Страница 19

На этом «Николинские фокусы», как говорил хмурый Покровский, или «чудеса доктора Николина», как втихаря говорили все остальные, не закончились.

Старики, Степаныч с Пантелеичем, а с ними ещё один, незнакомый мне, с бельмом на глазу, толпились у «инвалидного» поста, требуя пропустить их или позвать меня. Мы как раз спускались по лестнице, и толпа в белых халатах замерла на ступеньках, с интересом глядя за тем, как я ускорился вниз.

— Здоро́во, отцы! Чего за шум? — спросил я.

— Товарищ Николин! Двоих знаю, у третьего доку́мента нет, — пожаловался на них сержант Джураев, опять оказавшийся на переднем краю.

— Да он вечный раззява, Васька-то Косой, кованый топор! — горячился плотник. — Ну вот кто ж на режимный объект без бумаги суётся?

Сам он, как опытный и практически родной в «четырёхсотом», кажется, уже забыл о том, как совсем недавно робел и отворачивался при виде перебинтованных и загипсованных.

— Мы мальчонке руку-то, руку сладили, товарищ дохтур! — не отставал от друга старший Сухоруков. Пока стоявший, едва ли не пританцовывая от нетерпения на костылях и той же самой старой деревяшке.

— Товарищ Джураев, пропусти, пожалуйста, э́кспертную группу протезного цеха, — важно, с серьёзным лицом, обратился я к сержанту. — Под мою ответственность.

Тот кивнул не менее ответственно, обратившись к старику с бельмом:

— Фамилия, имя, отчество?

— Миронов я, сынок, Василий Алексеевич, — с готовностью выдал дед.

Постовой внёс данные со временем посещения в журнал и лишь после этого убрал с прохода костыль.

— Так, ну-ка не крутись, кованый топор! — прикрикнул Ненашев на Серёжку.

Все дети в палате с разинутыми ртами смотрели на толпу незнакомых врачей, что пришла вместе со знакомыми. Они замерли на койках, как суслики у нор, и только время от времени перешёптывались еле слышно те, кто занимал одну кровать вдвоём. Таня смотрела на дедушку и его друзей с гордостью, а Серёжа, тот, которому были обещаны два железных пальца, явно не мог усидеть на месте — так ему хотелось пощупать обновку. Новую руку. Но строгий голос плотника и моё не менее строгое лицо чуть помогли ему успокоиться.

Бандаж закрепили, застегнув маленькие латунные пряжечки, как на сандаликах, какие были у меня в раннем дошкольном детстве. Трос, пропущенный через кольцо в районе локтя на гильзе протеза, затянули в каком-то подобии крошечных тисочков или струбцины.

— Ну-ка, малыш, давай, пробовай! — выдохнул дед с бельмом. Остальные только кивнули отрывисто, тряхнув бородами.

Серёжа, вспоминая виденное в прошлый раз, когда я объяснял принцип действия тягового протеза, закусил губу. От напряжения и волнения у него аж пот на висках выступил. Мальчик отвёл плечо назад. И ничего не произошло.

— Спокойно, — ужас, что полыхнул в его глазах, заставлял говорить и действовать твёрдо, решительно. Подвести мальчишку я точно не мог, не простил бы себе такого. — Дай-ка ключ.

В ладонь сам собой, как скальпель или зажим, впрыгнул рожковый ключ на десять. Пантелеич наверняка впервые ассистировал врачу, но вышло у него так, будто годами тренировался.

— Длинноват чуть тросик. Подтянем. Кусачки!

Они тоже появились в руке самостоятельно, сменив ключ. От звука, с каким я перекусил витую струну, Серёжа вздрогнул всем телом. Ну так под самым ухом, считай, щёлкнуло-хрустнуло.

— Давай ещё раз, — велел я.

Он снова потянул плечо назад, медленно. Блестящая клешня, больше похожая на лапки пассатижей, раскрылась. Он дёрнулся от неожиданности, вытаращившись на неё — и она с негромким щелчком сложилась обратно.

— Полагаю, коллеги, это вполне можно считать первыми аплодисментами, — раздался в тишине спокойный, протяжный голос Данайтиса. — Советская медицина и техника сотворили очередное чудо. Пока маленькое, и пока одно. Но это только пока.

И палату наполнили звуки хлопков и криков, взрослых и детских. Но я их будто и не слышал, глядя на то, какими глазами смотрел на новую «руку» Серёжа. Мальчик, хотевший стать сапожником, как его отец, ушедший на войну.

Комиссию провожали всем госпиталем, кажется. Попутно отметив, что возле палаток, которые, наверное, решено было оставить тут на постоянной основе, стояли часовые, а рядом появился навес для дров и автоцистерны с водой.

Товарищ генерал-майор обнял Данайтиса и Покровского, пожал руку мне и остальным хирургам, говоря какие-то сугубо протокольные фразы о смы́чке армии и медицины, о нелёгком труде военных врачей. Мы понимающе кивали. Рассказами про труд тут удивлять было некого. Первая партия комиссии отбыла в сторону Воронежа одним эшелоном.

Вторая, бо́льшая часть, где были исключительно врачи, хотя в этом, наверное, и нельзя было быть уверенным полностью, отбывала в противоположном направлении, вместе с эвакуирующимися дальше в тыл ранеными. Многие из которых позавчера прибыли сюда и прошли-пролетели через вот эти самые палатки.

Владислав Осипович говорил гораздо меньше Андрея Игоревича, но куда живее, человечнее. Он поблагодарил весь личный состав «четырёхсотого», отметил высочайшую квалификацию каждого, отдельно порадовался, как нам всем повезло с товарищем Покровским, «отцом родным». Николай Сергеевич, кажется, даже растрогался.

И уже перед тем, как подняться по лесенке в вагон вслед за своими, он обнял Оксану, а следом за ней — и меня.

— Ну что, товарищи? Может, и свидимся ещё? Продолжайте в том же духе, отлично у вас получается. Ну и… совет да любовь!

Мы махали вслед вагону, уносившему на север ещё одного хорошего человека, с каким довелось познакомиться на этой войне. И в том, что мы ещё свидимся, у меня почему-то не было ни малейшего сомнений. Этот «Вяз-одиннадцать» наверняка ещё не раз передаст кому-нибудь какой-нибудь код…

— Ну, пошли, что ли, Вань? — стальная Оксана Пална как-то совсем по-детски нерешительно потянула меня за рукав.

Площадь почти опустела, наши госпитальные, перешагивая рельсы, спешили обратно, огибая товарную станцию.

— Пойдём. Только не туда. — и я шагнул в противоположную сторону, к зданию вокзала.

— А куда? — удивилась Смирнова.

— Сейчас покажу, — сделал я загадочное лицо. — Знаешь такую поговорку: «сопливых вовремя целуют»?

— Ты к чему это, Вань? — она насторожилась и на всякий случай утёрла нос левой рукой. Правая, тёплая, маленькая, лежала в моей.

— Погоди минутку, всё расскажу, — тянул я интригу.

Мы обошли здание вокзала, миновали Вокзальную площадь, прошли мимо дома культуры, на фасаде которого гордо значилось: «Знамя труда». И свернули во дворик, к трёхэтажному дому с одним подъездом посередине и табличкой «116».

— Я кричать начну, — как-то неуверенно сообщила она, подходя ко входной двери.

— Это к бабке не ходи, — согласно кивнул я, заходя в тёмный подъезд.

Мы поднялись на третий этаж, прошли по коридору до двери с номером «9».

— На, — протянул я ей ключ. С той же цифрой на деревянном бочоночке.

— Это чего, Вань? — едва слышно ахнула она.

— Это? — я внимательно сверил изображения на «брелоке» и двери. — Трёхколёсный велосипед. Не похоже? Тогда аэроплан. Тоже нет? Тогда это дом, Оксан. Это наш с тобой дом.

Кричать она не стала. Но слёзы в глазах появились, а рот приоткрылся.

— Вот только… — свёл грустно брови я. Её тонкие наоборот подскочили. — Пустить внутрь я тебя никак не могу. Правов таких не имею.

Она не дышала. Нет, определённо, следовало прекращать мне так издеваться над героической военфельдшером.

— На-ка вот, читай, — вынув из-за пазухи ордер, протянул ей. — Вишь, чего написано? «Николину И. Н. и его семье в составе супруги Николиной О. П.». А ты всё Смирновой так и ходишь! Беспорядок нарушаешь!

Глава 10

На новом месте

Квартира оказалась аж двухкомнатной, да ещё и с просторной совсем не по-хрущёвски кухней. Был водопровод, была даже колонка на горячую воду! Правда, не совсем такая, к каким я привык ещё в детстве, когда их ставили даже в «брежневках» — про них тогда ещё говорили, что если неправильно поджечь газ, то взрывом разнесёт весь подъезд. Да, в моём детстве городские легенды были не в пример суровее, чем после — никаких там смазливых упырей или оборотней, никаких волшебных мальчиков в круглых очочках, только скупая проза жизни: кто ошибся — тот взорвался. Там даже зайчикам ножки отрезало трамваями, как некоторым предправления МАССОЛИТа. Меня, кстати, уже тогда, в раннем детстве, очень интересовало, откуда добрый доктор Айболит взял новые ножки для того зайки?