Товарищ военврач IV (СИ) - Дмитриев Олег - Страница 14

— Это — товарищ главный хирург Западного фронта, Владислав Осипович Данайтис. Это — старшина полковой разведки Гаврила Ильич Тимофеев, — представил я их друг другу.

И брови Гаври подскочили, а рука непроизвольно дёрнулась к кобуре, которой, разумеется, не было. Ещё бы — фамилия «Данайтис» у него, как и у меня, была прочно связана с тем фальшивым диверсантом, который едва не угробил тогда Катю в Шульговке. Но я успокаивающе покачал ладонью:

— Настоящий он, настоящий. Прибыл в составе или во главе комиссии из «девяносто второго» эвакопункта, с ним товарищи из Главного сануправления Орловского округа. Вот, проверяют. Тебя, как очередное антинаучное чудо, обойти мы не могли никак.

Тимофеев широко и довольно улыбнулся и чуть расслабился, кажется.

— Позволите? — Данайтис шагнул ближе, и я кивнул.

Он осмотрел Гаврилу так, как осматривают не простого раненого, а экспонат, представлявший серьёзный научный интерес. Пальцы его двигались аккуратно, бережно — чувствовалась та самая старая школа, которую я уже видел у Загорского. Он проверил пульс, послушал дыхание, осторожно приподнял край одеяла, осмотрел шов, который уже начинал заживать, розовея по краям.

— Когда была операция? — спросил он, не оборачиваясь.

— Двенадцать суток назад, — ответил я. — Проникающее осколочное ранение брюшной полости. Семь осколков. Повреждены печень, селезёнка, тощая кишка, брыжейка, желудок, правая почка. Селезёнка удалена полностью, резекция кишки, ушивание печени, ушивание желудка с тампонадой сальником по Оппелю, иссечение краёв почки.

Я едва сумел удержаться, чтобы не назвать методику привычно: «по Оппелю-Поликарпову», чудом вспомнив, что свою научную работу Пётр Николаевич Поликарпов напишет только после войны.

— Послеоперационный период?

— Трое суток без сознания. Перитонита удалось избежать, помогло в том числе промывание полости жидким ацидофилином. На четвёртые сутки пришёл в себя, на пятые — питание через зонд. Перистальтика нормализовалась, диета строгая. Сейчас — стабилен.

Данайтис молчал. Он смотрел на шов, на розовеющую кожу, на спокойное лицо Гаврилы, который, кажется, лежал и ждал, когда же на него уже перестанет пялиться вся эта толпа докторов. Потом перевёл взгляд на меня.

— А можно взглянуть на историю?

Катя тут же протянула ему папку. Он открыл её, пробежал глазами по строчкам, задержался на описании операции. Я видел, как шевелятся его губы — он читал про себя, и брови его то поднимались, то сходились к переносице.

— Про диету товарищ Николин всё верно говорил, — сказал он наконец, закрывая папку и возвращая её Кате. — А вот про чудо антинаучное, кажется, присочинил немного. Я тут вижу только блестяще проделанную сложную работу, грамотный уход, желание жить самого раненого… ну и без удачи явно не обошлось.

— Значит, правильно говорят: «Если больной очень хочет жить — медицина бессильна!», — с важным лицом изрёк я привычный в моём времени тезис, разводя руками.

Первым заржал Гавря, за ним — Владислав Осипович, и скоро уже вся палата смеялась. Даже Оксана прыснула совсем по-девчоночьи, в кулак, забыв про свой привычный суровый вид геройского военфельдшера.

— Бардак! Форменный бардак! Приказываю пропустить немедленно! — раздалось из коридора.

И я клянусь, я услышал, как тяжко вздохнул Данайтис, потерев переносицу.

— Видимо, товарищ генерал-майор освободился. Сейчас начнётся… комиссия, — чуть протяжно предположил он.

И оказался прав.

— Где? Веди! Что значит «не можешь»? Встать! А… Сядь, товарищ. Я сам найду.

То, как резко изменился голос, давало понять: генерал, видимо, начал привычно «строить» постового из Колиной инвалидной бригады. Но там тоже рук-ног у некоторых был недобор. Утром на стульчике за тумбой сидел сержант Джураев, если я не ошибся. Встать он мог, но ненадолго — нога у него была только одна, правая.

— Вот вы где! Ну, что тут? Почему стены не покрашены? — деятельно зашёл в палату тот, кого выпустили с Энгельса, или куда там вчера пригласил его Паньков.

— Андрей Игоревич, я прошу вас, чуть тише, — спокойно, но твёрдо проговорил Данайтис. — Здесь советские бойцы после операций, тяжелейших. Им требуются покой и тишина.

А я смотрел на генерала и понимал, своими глазами видел: покой нам всем только снился, притом явно зря. В воздухе, как говорил наш ротный, запахло кренделями, суровым начальничьим разносом и, вероятно, даже «губой». Хотя о том, была ли сейчас в Красной Армии гауптвахта, я не знал, и даже Ванина память молчала — видимо, не успел ознакомиться за такое краткое время службы. Но, судя по багровевшему генералу, мы имели все шансы освежить познания и в устройстве армии, и активной лексике, и уже вот прямо сейчас.

Андрей Игоревич набирал воздух, хватая его по-жабьи широким ртом, так, будто собирался оглушительно чихнуть. Но это, конечно, вряд ли.

— Товарищ генерал-майор. Я рекомендую освободить палату и проследовать в кабинет начальника госпиталя. Мы завершим осмотр и прибудем с документацией в течение двадцати минут, — голос хирурга, подкреплённый острым и твёрдым, как скальпель, взглядом, давал понять, что поступить нужно именно так, и никак иначе.

Про звание Данайтиса я ничего не знал. И, вероятно, это сближало нас с генералом.

— Двадцать минут. Время пошло! — рявкнул тот сдавленным голосом и вылетел за дверь.

— И ты пошёл, — неожиданно проговорил Владислав Осипович, от чего все в палате, включая раненых, фыркнули, хмыкнули или закашлялись. — Пойдёмте и мы, коллеги. Проводите, пожалуйста, товарища генерала до вашего кабинета.

Он посмотрел на Покровского со вполне искренним сочувствием. Тот кивнул и вышел вслед за шумным начальником комиссии, который уже распекал кого-то в коридоре за внешний вид.

— Ну и как это понимать⁈ — рёв Андрея Игоревича едва не смёл нас обратно за дверь кабинета главврача, когда по истечении обещанных двадцати минут, вся команда добралась сюда.

А ещё в воздухе, помимо начальничьих кренделей, ощутимо пахло коньяком. Видимо, спирт, как социалистическую собственность, Николай Сергеевич решил не тратить, обойдясь исключительно частной, из гастронома или спецраспределителя. На столе возле знакомого блюдечка с конфетами стояли початые бутылки «Отборного» и «Юбилейного».

Первыми входили Серафима и Оксана, согласно правилам этикета, которые и в это время работали, и основной удар пришёлся на них. Но у нас был в рукаве козырь. Бубновый туз. Четыре аж бубновых туза.

— Здравствуйте, товарищ генерал-майор, — негромко сказал Данайтис, входя следом за онемевшими женщинами.

Но на этот раз онемели не они.

Когда Владислав Осипович снял, выйдя из палаты Тимофеева, халат и передал его, аккуратно сложив, замершей Свете Костаковой, обалдели, говоря деликатно, все в коридоре, даже проходившие мимо раненые.

На петлицах хирурга, на обычной гимнастёрке полевой формы, были те самые чаши со змеями. И ромбики. По две штуки. Дивизионный врач, генерал-майор, а то и целый генерал-лейтенант медслужбы! И вот теперь на эти четыре бубновых туза смотрел, будто сдуваясь на глазах, Андрей Игоревич.

— Я не претендую на роль начальника комиссии, — успокоил его Данайтис, подходя к столу и жестами подзывая меня, Ильину, Губермана, Гену и почему-то Оксану. — Видимо, вышла какая-то накладка, и вас не предупредили. А мне, к сожалению, не выпало случая доложиться по форме. Зато выпало много работы. Очень много…

Складки, прорезавшиеся глубже на его лице, подтверждали — свежий и бодрый вид с утра был маской, привычной для профессионала высочайшего уровня. Но объём проделанной работы маска не убирала, а лишь чуть скрывала, и то не всегда.

Генерал-майор кивал, не сводя глаз с чужих петлиц, и на вполне очевидный намёк о том, что кто-то орёт и докапывается до некрашеных стен и неподшитых к пижамам подворотничков, а кто-то работает, не среагировал.