Слово чести (СИ) - Хай Алекс - Страница 34

Холмский сглотнул.

— Но Таня…

— С Таней ничего не случится, — пообещал я. — Это уже моя забота, не твоя. Я займусь этим сегодня же. Слышишь? Сегодня.

— Александр Васильевич, но они же…

— Я всё понимаю. — Я не дал ему договорить. — Лучше, чем ты думаешь. У меня, к сожалению, богатый опыт работы с подобными людьми, Николай. Они привыкли, что жертва пугается и делает, что велят. Значит, пока нужно дать им то, что они хотят.

Парень смотрел на меня, и в глазах у него медленно проступала надежда вперемешку с непониманием.

— Что мне делать? — спросил он тихо.

— Пока — ничего особенного. — Я откинулся на спинку. — Подыгрывай и тяни время. Говори, что документация под замком, что доступ к ней у тебя бывает не всегда, что нужно скопировать осторожно, чтобы не заметили. Они наверняка люди терпеливые, подождут немного. Но ничего настоящего ты им не дашь. Ни листочка. Это ты понял?

— Понял.

— О каждом контакте докладывай мне. Каждый звонок, каждую записку, каждое слово. Ты теперь не один в этой игре. Нас двое. И совсем скоро станет больше.

Холмский кивнул. И вдруг, неожиданно для меня, потёр глаза тыльной стороной ладони — быстро, сердито, словно ему стало стыдно за минутную слабость.

— Я думал, вы меня выгоните, — пробормотал он. — За то, что у меня вообще есть это слабое место. Что из-за меня под удар попал весь Дом.

— Слабое место есть у каждого, у кого есть сердце. — Я поднялся, давая понять, что разговор окончен. — Иди работай. Делай вид, что всё как обычно. И не смотри на меня такими виноватыми глазами!

Холмский встал, выпрямился. И посмотрел на меня уже иначе — собранно.

— Спасибо, Александр Васильевич…

— Поблагодаришь, когда всё кончится. — Я отпер дверь. — А кончится это тем, что некий господин очень пожалеет, что вообще ввязался в игру с Фаберже. Ступай.

Он вышел, а я остался стоять посреди закутка, глядя в стену.

Впрочем, поразмышлять мне не дали. Потому как через несколько мгновений в дверь протиснулась Марья Ивановна.

— Александр Васильевич, завтракать-то будете? Сюда подать или спуститесь?

— Спущусь, — отозвался я. — Дайте мне десять минут.

Домоправительница кивнула и вышла, а я опустился на стул и принялся чиркать карандашом по чистому листу.

План сложился у меня в голове ещё до того, как Холмский вышел.

Две задачи, и обе срочные.

Первая — обезопасить Овчинниковых. Таня — рычаг давления на Николая. Уберём рычаг — уже здорово развяжем себе руки.

Вторая — выяснить, кто заказчик. Наверняка он воздействовал на Холмского через посредников. Но нужно размотать этот клубок.

Я достал телефон и набрал Штиля.

Он возник в дверях через минуту — безмолвный и собранный, как всегда.

— Садись, — сказал я. — Дело серьёзное.

Я изложил всё коротко и без эмоций — Штиль не любил воды, да и сам умел отсеивать главное от шелухи. Телохранитель выслушал, не перебивая. Лишь в конце едва заметно дёрнул желваками — у него это означало крайнюю степень неодобрения.

— «Астрей»? — предложил он.

— «Астрей», — кивнул я. — Они Овчинниковых уже стерегли, когда Хлебников жёг их заводы. Контора знает и семью, и Москву. Подними все связи. Нужна тихая охрана Татьяны Павловны — так, чтобы она сама ничего не заметила. И присмотр за домом Овчинниковых. Но чтобы не светились ни перед семьёй, ни перед злодеями.

— Сделаю сегодня же. — Штиль помолчал. — А по заказчику?

— А вот по заказчику, — я побарабанил пальцами по столу, — у меня на примете человек поинтереснее «Астрея».

Штиль чуть приподнял бровь. Он понял, о ком я.

Дядя Костя.

Логика тут была простая. «Сингулярность» — его заказ. Активный чёрный алмаз, который он добыл мне через полмира, лёг в сердце этого яйца. И вся ценность будущего изделия — в его уникальности, в том, что повторить такой контур не сможет никто. А значит, если кто-то охотится за схемой, то это бьёт не только по мне. Это бьёт и по Дяде Косте, по его вложению, по его эксклюзивной игрушке.

Защита тайны «Сингулярности» была в его интересах не меньше, чем в моих. И связи у Дяди Кости были такие, каких нет ни у одной охранной конторы.

— Я с ним поговорю, — сказал я. — Аккуратно. Это и его игра тоже.

Штиль кивнул и поднялся. Но у двери задержался.

— А Крылов? — спросил он негромко. — Особая канцелярия таких дел не любит. Одно слово — и заказчика накроют за неделю.

Я качнул головой.

— Нет. Крылова беспокоить не будем. После той истории с маскарадом я и так хожу у Особой канцелярии в активах. Должником быть полезно ровно до тех пор, пока не задолжал слишком много. Кроме того, это не его уровень. Крылов вписался в маскарад только потому, что под удар шла родня Ушаковых, а Ушаковы ему дороги. А тут что? Промышленный шпионаж, грызня вокруг ремесла. Ни государственной измены, ни заговора, ни покушения на дорогих ему людей. Так что с этим мы разберёмся сами.

Штиль молча кивнул — кажется, такой расклад его устроил, — и вышел.

А я достал телефон и набрал Дядю Костю.

Он ответил после третьего гудка своим неизменным бархатным голосом:

— Александр Васильевич! Какая честь. Неужто яйцо готово?

— Почти, Константин Филиппович. Но я по другому делу. По неприятному. — Я говорил ровно, без нажима. — Кто-то решил, что чертежи «Сингулярности» должны быть не только у меня. И заходит грязно — через шантаж одного из моих мастеров.

В трубке повисла короткая пауза. А когда Дядя Костя заговорил снова, бархат в его голосе никуда не делся — но под ним явственно лязгнул металл.

— Вот как, — протянул он. — То есть некто желает наплодить копий с моего сокровища?

— Возможно.

— Этого я не люблю, — мягко сказал Дядя Костя. И от этой мягкости делалось не по себе. — Уникальное должно оставаться уникальным, иначе вся прелесть теряется. Вы правильно сделали, что позвонили, Александр Васильевич. Это и моя забота тоже.

— Мне нужно от вас одно, — сказал я. — Имя заказчика. Сам шантаж, полагаю, идёт через посредников. Но кто-то ведь дал поручение и платит. В этом городе мало людей, что берутся за такое по-крупному. Полагаю, вы сможете что-нибудь выяснить.

— Что ж, Александр Васильевич… Дайте мне несколько дней.

— Буду признателен.

— Сочтёмся. — Он усмехнулся. — Считайте это защитой моих вложений. А вы пока поберегите своего человека. И заканчивайте яйцо. Очень уж не терпится взглянуть на итог наших с вами страданий.

Он отключился, а я ещё с минуту сидел, глядя на телефон.

Два старых хищника только что почуяли одну добычу. И, признаться, я не хотел бы сейчас оказаться на месте того, кто эту охоту затеял.

К вечеру первая половина дела была сделана.

Штиль поднял старые связи в «Астрее», и контора взялась за работу — Овчинниковых там помнили хорошо. К ночи вокруг Тани уже ходили тихие, незаметные люди, а её дом и завод её отца взяли под ненавязчивый присмотр. Девушка по-прежнему ничего не подозревала — и слава богу. Меньше знаешь — крепче спишь.

Самого Павла Акимовича я предупредил лично.

Разговор вышел тяжёлый. Овчинников выслушал меня молча, и я почти физически чувствовал, как на том конце провода у этого крепкого, основательного человека окаменело лицо. Он слишком хорошо помнил прошлую войну. Помнил зарево над собственным заводом, помнил угрозы, помнил, каково это — когда по твоим близким бьют, чтобы добраться до партнёра.

— Опять, значит, — только и сказал он глухо.

— Опять, Павел Акимович. Но на этот раз мы их ждём и готовы. Таня под охраной, лучшей в столице. До неё никто и пальцем не дотянется. Даю вам слово.

— Верю. — Он помолчал. — Вашему слову, Александр Васильевич, верю, как своему. Один раз вы за нас уже встали, когда могли отступиться и умыть руки. Я ничего не забыл. А с моей стороны — что нужно? Денег? Людей? Скажите — всё дам.

— Ничего пока не нужно, кроме одного. Чтобы Таня жила как жила и не подавала вида, что знает о слежке. И чтобы вы держали ухо востро. Заметите чужих у дома, незнакомые лица, странные звонки — сразу мне или в «Астрей».