По прозвищу Святой. Книга шестая (СИ) - Евтушенко Алексей Анатольевич - Страница 21

— Я не знаю, — сказал Славянский. — Он всегда сам назначал встречу. Знаю только, что любит ужинать в «Национале». Иногда в «Москве». Но в «Национале» чаще.

— Недешёвое удовольствие, — заметил Житинёв.

— Денег он не считает, — сказал Славянский. — Как-то при мне дал официантке на чай пятьсот рублей. Только за то, что она принесла ему кофе.

— Это в «Национале» было? — спросил Житинёв.

— Да.

— Как зовут официантку, не помните?

Славянский задумался.

— Катя, — сообщил, наконец. — Точно, Катя. Высокая такая, статная. Прямо королева. Кравчук ещё сказал что-то вроде: «Спасибо, Катюша. Вечером позвоню». Я поначалу не понял, слишком много для чаевых, а потом догадался.

— О чём? — спросил Максим.

— Он её покупал, — объяснил Житинёв. — Пятьсот рублей — аванс. Говоришь, высокая и статная?

— Да, — подтвердил Славянский. — Блондинка. И задница такая… Один раз увидишь — не забудешь.

Уже на следующий день Максим с Андреем Житинёвым прилетели в Москву. Максим доложил о проделанной работе лично Берии.

— Молодцы, — похвалил Лаврентий Павлович. — Быстро и оперативно. Говоришь, есть подозрение, что этот Кравчук связан с Хрущёвым?

— Только подозрение.

— Не зря, значит, ты нас о нём предупреждал, — лицо Берии приобрело жёсткое выражение.

— Я ни о чём не предупреждаю зря, — сказал Максим.

— Да, знаю, — сказал Берия. — Это правильно. Так, — он немного подумал. — Пошли к Хозяину.

Он снял трубку телефона:

— Товарищ Поскрёбышев? Берия. Товарищ Сталин у себя? Соедините. Здравствуйте, товарищ Сталин, — продолжил после небольшой паузы. — Берия беспокоит. Тут у меня товарищ Седых с важными сведениями… Да… Да… Уже идём.

Положил трубку, поднялся:

— Идём.

В кабинете Сталина Максим кратко пересказал то, что уже было известно Берии.

Сталин внимательно слушал.

Когда прозвучала фамилия Хрущёва, Максим заметил, как перекатились желваки на скулах вождя.

— Что ты предлагаешь, Лаврентий? — внешне спокойно осведомился Сталин, когда Максим закончил.

— Нужно брать и этого Кравчука, и Никиту, — сказал Берия. — Одновременно. Никиту вызвать в Москву и здесь устроить ему очную ставку с Кравчуком.

Сталин посмотрел на Максима.

— А ты как думаешь? — спросил.

— Я не специалист, — сказал Максим. — Но думаю, что Лаврентий Павлович прав. Сорную траву нужно рвать с корнем. И чем раньше, тем лучше.

— Так и сделаем, — кивнул Сталин. — Действуй, Лаврентий. Да, — он посмотрел на Максима. — Ты в это дело больше не лезь. Без тебя справятся.

— А если не справятся? — спросил Максим. — Славянский рассказывал, что этот Кравчук необычайно ловок и силён.

— И ты сразу решил померяться с ним силами и ловкостью? — усмехнулся Сталин. — Эх, молодость… Максим, пойми уже, нельзя всё делать самому. Ты государственный человек, привыкай к этому. Пусть другие поработают. Тем более что это их прямая обязанность.

— К тому же этот Кравчук тебя наверняка знает в лицо, — добавил Берия. — Теперь представь себе. Он приходит поужинать в «Националь», а там ты сидишь.

— Я могу сделать так, что он меня не заметит, — сказал Максим.

— Ты можешь сделать на молекулярном синтезаторе шапку-невидимку? — спросил Сталин.

— Пока нет. Но есть другие способы. Психологические. Цыгане называют это «отвести глаза».

— Вот только цыганских фокусов нам не хватает, — проворчал Сталин. — Нет, Максим, хватит. Ты и так рисковал, когда этим занимался. Всё. Остальное другие решат.

— Ладно, — согласился Максим. — Только попрошу, чтобы не забыли Андрея Житинёва. Он очень хорошо поработал.

— Не забудем, — сказал Берия. — Не беспокойся.

Максим сдержал обещание и не полез ловить Кравчука лично.

Справились, действительно, без него.

Официантка Катя, на которую вышли практически сразу, раскололась мгновенно и охотно пошла на сотрудничество.

Оказалось, что с некоторых пор Кравчук был её любовником.

Так что взяли его не в ресторане, а в номере «Националя», который Жало снял для любовных утех со своей пассией.

Взяли, надо сказать, не без труда.

Кравчук действительно оказался очень сильным от природы человеком, к тому же отменно действующим ножом.

Он сумел ранить двоих оперативников, оглушил кулаком третьего и уже вырвался в гостиничный коридор, но тут на его пути встал Андрей Житинёв.

Недолго думая, муровец выстрелил Кравчуку точно в колено, а подоспевшие на помощь опера НКВД, завершили арест.

Жало оказался гораздо более упёртым, чем остальные.

Однако раскололи и его.

Помогли документы, доказывающие его прямую связь с Хрущевым. Всего несколько коротких и на первый взгляд вполне невинных записок от руки, но этого вполне хватило (почерк Хрущёва узнавался и без экспертизы). Кравчук хранил их в тайнике, который нашли не сразу. Но всё же нашли. Там же лежали и деньги — полмиллиона рублей наличными в новеньких банковских пачках. А дальше сработала классическая схема — жизнь в обмен на информацию.

И Кравчук «запел».

Хрущёв, которого задержали в Москве, вызвав из штаба Юго-Западного фронта, признался во всём сразу же после очной ставки с Кравчуком, испугавшись пыток.

Уж кому-кому, а ему прекрасно были известны методы работы НКВД с врагами народа всех мастей, троцкистами, правыми уклонистами и всеми прочими несознательными гражданами.

Только в бытность Никиты Сергеевича первым секретарём Московского обкома ВКП (б) в 1936–1937 году с его непосредственным участием были репрессированы многие руководящие работники Московского обкома и Моссовета. Таким образом, Никита Сергеевич не только действовал, так сказать, в общем партийном русле, но и активно избавлялся от конкурентов и недоброжелателей, одновременно правдами и неправдами, приобретая сторонников.

Ту же политику он продолжил в должности первого секретаря ЦК КП (б) Украины.

Только летом тысяча девятьсот тридцать восьмого года с непосредственной подачи Хрущёва была арестована большая группа руководящих партийных, советских и хозяйственных работников, которая включала в себя заместителей председателя Совнаркома УССР, наркомов, заместителей наркомов и секретарей областных комитетов партии.

А там, где у Никиты Сергеевича не получалось действовать «легально», он обращался к своему тайному оружию — Левко Кравчуку по кличке Жало.

Однако, как говорится в русском народе, сколь верёвочке не виться, а концу быть.

В прежней реальности Максима этот конец был один, и назвать его благополучным не представлялось возможным. Какое, к чёрту, благополучие, если, по мнению большинства историков будущего, с приходом к власти Хрущёва начался конец Советского Союза?

В этой реальности, благодаря тому же Максиму, конец был совсем другим.

Поэтому, когда в лагере на лесоповале бывшего кулака и убийцу Левко Кравчука по кличке Жало совершенно случайно задавило неудачно рухнувшим стволом дерева, Максим, узнав об этом, не испытал ни малейших угрызений совести.

Как не испытал он их, узнав об инфаркте, случившемся у Никиты Сергеевича Хрущёва во время предварительного заключения и приведшего упомянутого Никиту Сергеевича к преждевременной смерти в возрасте сорока восьми лет.

И уж тем более не испытал он этих угрызений, когда работники НКВД раскрыли целую сеть заговора, которую искусно плёл товарищ Хрущёв с целью захвата власти.

В этот заговор были вовлечены не только военные, партийные, советские и хозяйственные работники, занимающие высокие должности, но также и криминалитет.

— Странный человек всё-таки, — заметил по этому поводу Максим. — Чего ему не хватало? Ведь даже ежу ясно, что с моей помощью Советский Союз только укрепится. Уже укрепился! А в будущем станет и вовсе непобедим. Зачем меня убивать? Я понимаю — немцы, фашисты. Это враги, им возрастание мощи нашего государства, как нож в сердце. Да что там, я даже американцев или англичан смог бы понять. Даже при той услуге, что мы им уже оказали, тот же Рузвельт и Черчилль прагматичные люди, которые умеют заглянуть в будущее. И что они там увидят? Проигрыш капиталистической системы и победу социализма. Это трудно принять. Но Хрущёв? Он же советский человек, пусть и карьерист. Нет, не понимаю.