Системный Кузнец XV (СИ) - Мечников Ярослав - Страница 36

— Склянки внутри стоят в гнёздах, — сказал он. — Если короб положить набок, три из них станут негодны, и с ними пропадёт работа за половину года.

— Никто его не тронет.

Караульный отнёс короб в дальний угол и поставил стоймя, придвинув к стене. Алекс проследил за этим до конца.

Человек вернулся к столу, посыпал написанное песком и заговорил уже иначе, без прежней казённой сухости, продолжая при этом смотреть на бумагу.

— Вы, я вижу, полагаете нас чрезмерно строгими. Так вот, знайте. Людей верхних разрядов в столице сейчас чуть больше двух сотен на триста тысяч душ. Всякий из них способен вырезать сотню простых горожан и не сбить при этом дыхания. Практик высокой ступени человеком остаётся только по внешности своей, а всё остальное в нём устроено иначе. Пускать такого по улицам без учёта — то же самое, что выпустить дикого зверя гулять по Хлебному рынку. Отсюда и порядки, которые вам кажутся тяжёлыми.

— Сравнение у вас выходит неточное, — сказал я. — Зверь живёт по своей природе и берёт ровно столько, сколько ему нужно для сытости. Человек устроен сложнее.

— Поверьте моему опыту, человек бывает опаснее любого зверя. — Он поднял на меня глаза. — Это я говорю о том, что видел сам за девятнадцать лет службы. А если вам доведётся заглянуть в нашу книгу свершений, где записаны бесчинства людей Списка за четыре века, то вы перестанете спорить о сравнениях вовсе. Был у нас случай на памяти моего деда. Человек стадии Пробуждения, почтенный, старый, о мудрости его говорили по всему Верхнему городу и в Собор его звали держать речь. А после сошёл с ума и за одну ночь положил полквартала, пока его не усмирили втроём, и двое из тех троих не дожили до утра. Представьте себе улицу, где кровь стоит в водосточных канавках вровень с краями, а посреди всего этого стоит один человек, которому никто ничего не может сделать.

Я слушал и молчал, потому что мысль эта до сих пор ни разу не приходила мне в голову в таком виде. Безумцы и убийцы водились везде, и людей, способных на любую мерзость без причины, я повидал достаточно. Только всякий из них оставался ограничен собственным телом, и на всякого рано или поздно находилась дюжина крепких мужиков с дубьём. Здесь же дело обстояло иначе. Сила росла вместе с человеком и оставалась при нём даже тогда, когда рассудок его ломался, а совесть выгорала дотла. Выходило, что путь культивации должен идти рука об руку с чем-то ещё — с воспитанием сердца, с состраданием, с умением держать себя в узде, — и без этого второго всякий, поднявшийся выше пятой ступени, превращался в отложенную беду для целого города. За все прошедшие годы я думал о своей силе как о деле мастера и как о защите для своих. Мысль о том, чем эта же сила становится в руках сломленного человека, встала передо мной впервые.

— Благодарю вас, — сказал я искренне. — Теперь я понимаю ваш порядок целиком и стою за него всей душой. Дело вы делаете правое, и делаете его так, как оно того требует.

Человек за столом поднял голову. Мгновение он изучал моё лицо с тем вниманием, с которым проверял до этого печать на бумаге, отыскивая в сказанном лесть либо насмешку. Ничего похожего он там не нашёл, и на его сухом лице проступило нечто, отдалённо напоминающее удивление.

— Хорошо, — произнёс он наконец и протянул мне листки. — Не всякий это разумеет. Проходите.

Караульный у решётчатой двери отодвинул засов, и мы прошли дальше.

Коридор за дверью оказался длинным и полого поднимался вверх, отчего идти приходилось так, будто мы всходили в гору по неровному склону, стёсанному в камне много поколений назад. Пол здесь выложили плитами тёмного известняка, вытертыми до впадин посередине — по этим впадинам легко читался путь, которым ходили тысячи людей до нас. Стены оставались голыми и только через каждые десять шагов в них были устроены глубокие ниши с масляными лампами, свет которых лежал на камне ровными жёлтыми кругами и оставлял между этими кругами полосы сумрака. Воздух пах горелым маслом, старой бумагой и тем особенным запахом, который стоит в помещениях, где никогда не открывают окон.

Эйра догнала меня и пошла рядом, придерживаясь ближе к стене, чтобы пропустить служку, который спешил нам навстречу со стопкой листов подмышкой.

— Кай, — сказала она вполголоса. — Ты всерьёз это говорил? Про то, что порядок у них правильный.

— Всерьёз.

— И тебя не задевает? — Она подняла на меня глаза. — Человека мерят, записывают, выдают ему знак на шею и велят являться раз в месяц, будто он лошадь под клеймом. Практика вписывают в книгу прежде, чем он успел сделать хоть что-нибудь дурное. У нас на Гряде за такое хозяина книги свели бы к обрыву.

— Задевает, — согласился я. — Только я думаю сейчас о другом. Практик восьмой ступени для человека без Закалки существо примерно того же порядка, что и божество из старых сказок. Я могу войти в любой дом этого квартала, и меня не остановят ни двери, ни засовы, ни десяток стражников с копьями. Я перебью улицу и уйду за стену прежде, чем в Сером Доме успеют записать первое имя. И вот тут возникает вопрос, который меня раньше не тревожил вовсе.

— Какой?

— Сила растёт быстрее человека. Тот старик, о котором говорил привратный, поднялся до Пробуждения и держал речи в Соборе, а после сломался и вырезал полквартала. Ступени в нём выросли, а всё остальное, что должно расти вместе с ними, за силой не поспело. Раз такое возможно, значит, кто-то обязан вести счёт людям, которые способны на подобное. Я предпочту вписать своё имя в книгу и носить бирку, чем однажды услышать, что в этом городе некому было заметить сумасшедшего с такой мощью в руках.

Эйра помолчала, обдумывая услышанное. Я видел по её лицу, как в ней борются старая островная вольница и то, что она сама пережила рядом с одержимым Торном.

— Только я говорю сейчас о том, ради чего этот порядок был заведён поначалу, — добавил я. — Он делается ещё и ради иных вещей, и вот об этих вещах поспорить можно долго. Сегодня нам спорить незачем. Сегодня нам нужна бирка и открытая дорога дальше.

— Тут и спорить не о чем, — тихо произнёс Алекс, шагавший позади. — Всякий вписанный практик становится готовым призывником. Государству надо точно знать, каким оружием оно располагает, где это оружие ночует и как быстро его можно поднять с постели. Книга ведётся ровно для этого, а всё остальное к ней приложено сверху для приличия.

Я усмехнулся и оглянулся на него через плечо.

— Отчасти. Только представь себе человека стадии Пробуждения, которому пришла бумага с призывом. Такому и королевство прикажет далеко не всё, если он сам того не пожелает. Его не приведут силой, потому что за ним придётся посылать людей, которых после придётся хоронить. Значит, дело у них поставлено тоньше. Здесь ведут работу над тем, чтобы всякий сильный человек, а заодно всякий, кто только обещает стать сильным, смотрел на Корону с приязнью и считал себя её частью. Бирка, месячная явка, разговор с поверенным — всё это приучает к мысли, что ты уже вписан и уже свой.

— Согласен, — сказал Алекс. — Так оно и выходит.

Коридор кончился аркой, и мы вышли в приёмную залу.

Помещение оказалось просторным, с высоким потолком на квадратных столбах, а свет сюда попадал через узкие окна, прорезанные под сводом, отчего в зале держался серый полумрак, который лампы разгоняли лишь возле стен. Пол делили на три части низкие деревянные ограды высотой по бедро, крашенные тёмной краской и вытертые ладонями до дерева на верхних перекладинах. Над каждым загоном висела доска с крупными буквами, и надписи эти читались от входа. Слева стоял «Малый список», в середине «Средний», справа «Верхний».

Левый загон был полон. Там сидели и стояли человек восемь, все крепкие, все с той повадкой, которая бывает у людей, зарабатывающих телом: двое в кожаных куртках с нашивками торговой охраны негромко переговаривались у ограды, парень лет семнадцати вертел в пальцах медную бирку и разглядывал её со всех сторон, ещё один спал сидя, привалившись плечом к столбу и запрокинув голову. В среднем загоне ждали трое. Один из них, коренастый мужчина в фартуке поверх кафтана, держал под мышкой свёрток и всем видом показывал, что оторван от работы и считает потраченные часы. Правый загон пустовал целиком, и от него шло то особенное ощущение, которое возникает при виде накрытого стола, за который никто не садится.